Между Навью и Явью. Семя зла

Не видел он, и не мог видеть мертвенно‑голубого всплеска под ногой, когда, сузив в танце круг вытоптанной травы, наступил на что‑то небольшое, вроде камушка. Моргнуло холодным светом и потухло семя мертвячье, только хрустнули под каблуком сухие костяшки пальцев истлевшего мертвеца, что его держали. Вошло оно прямо в Караманову стопу, пронзило кожу сапога, как игла прошла бы сквозь воду, да и растворилось.

 

Утро застало кама совершенно обессиленным. Он лежал в центре круга, что сам и вытоптал ночью, камлая. Воспоминания о путешествии в небесный шатёр Тенгри были яркими, острыми, как никогда прежде. И никогда прежде не получал Караман таких ясных ответов на свои вопросы. «Вот и пришло моё время» – подумал он, чувствуя, как тело наливается бодростью. Этой ночью Караман встретился с незнакомым духом. Таким сильным и властным, что сердце кама сжалось от ужаса, но дух не причинил ему вреда, наоборот, подарил уверенность в своих силах. Решив, что таким был ответ Создателя Земли и Неба, Великого Тенгира, Караман поднялся легко, будто десятки лет скинул с плеч, и отправился в обратный путь. Он и раньше не заблудился бы в степи, но сегодня трава сама укладывалась под ноги тропой. Необычайная мощь переполняла его, растекаясь по телу, пытаясь уложиться, срастись с немолодым шаманом. «Благодарю тебя, Тенгир чилик» – прошептал Караман. Он шёл, счастливый от обретённого прозрения и не мог видеть, как прямо за его плечами нависло невидимым плащом колеблющееся марево Кромки, бросая на поджарого степняка невесомую тень. Не видел, как почернел и припух на лице и под одеждой давнишний след ожога.

 

Через пять дней пути степной простор загородили верхушки шатров племени Чобан. Пыль от множества ног – людей, коней и скота – поднималась к небу вместе с дымом множества костров. Встречный ветер нёс на всадников вонь от тысяч голов скота, коней и людей, которые вытоптали и загадили испражнениями этот участок Великой Степи. Над огромным станом висел многоголосый шум.

Солнце стояло высоко и заливало окрестности одуряющим жаром, но ничто не могло помешать грядущему событию. Ата‑кам племени, почтенный Бычин, назначил день избрания нового хакана, на смену ослабленному и обезображенному непонятной болезнью Кортану. Все младшие ханы Чобан с приближёнными воинами и кама съезжались на совет племени.

Караман, которому быстрый пятидневный переход дался неожиданно легко, держался по правую руку от Ильбег‑хана, главы своего рода, со спины коня бросая острые взгляды на сутолоку вокруг, примечая и запоминая лица друзей и недругов. Не было никакого секрета в том, что племя не было однородным, как и все племена степного народа. И сейчас эта разнородность только сильнее бросалась в глаза, ведь ханам предстояло сделать выбор, который повлияет на жизнь каждого. До совета оставалось всего пара дней. Ильбег‑хан, как и несколько ещё более мелких сородичей, свой выбор уже сделали, но каждый держал его при себе.

Спешились возле большого шатра. Оставив уставших коней воинам, Ильбег‑хан и Караман вошли внутрь. Как и ожидал кам, им предстояло провести несколько ночей в тесноте, бок о бок с такими же главами самых незначительных родов племени. Даже у Ильбега, привыкшего спать на земле, по лицу прошла тень недовольства. Кам огляделся и, увидев знакомое лицо, проскользнул к дальней стенке шатра.

– Еке! – негромко окликнул он полного коротышку, одетого в ритуальный плащ с таким количеством лент и шнуров для талисманов, что цвет самого плаща невозможно было угадать.

– Караман‑кам! – Расплылось в улыбке круглое лицо Еке.

Для Карамана было загадкой, как смог этот прямодушный, лишённый всяческой хитрости кам, оставаться на своём месте столь долго. Разве что его слава лучшего целителя скота не позволяла кому‑то более изворотливому сместить соперника. А ведь его род был многочисленным и богатым. Сейчас Караман был рад встрече. Бесхитростный Еке – как раз тот, кто был ему нужен! Два дня – очень мало для того, чтобы убедить незнакомых кам, да и кто станет слушать Карамана? Еке – совсем другое дело. Его убедить так же просто, как ребёнка, а знали его очень многие.

Еке согласился показать Караману кагал, и они вышли из шатра.

– Твой хан уже знает, за кого отдаст голос? – небрежно поинтересовался Караман.

Конечно, такой вопрос он мог задать далеко не каждому, но Еке печально покачал головой в ответ. От этого движения заколыхались ленты и тесемки на его плаще, все амулеты пришли в движение, звеня и брякая. Три лохматых пса, валявших в пыли вонючую кость со следами протухшего на жаре мяса, дружно подняли головы и уставились на Карамана, будто приказа от него дожидались. Кам, пробуя силы, резко выпрямил собранные в щепоть пальцы так, что, распяленные, они тычком на собак указали. Все три сонно повалились в пыль. Еке‑кам, ничего не заметив, печально вздохнул и ответил:

– Нет. Он не уверен. Каждый вечер большой шатёр гудит от споров. Многие хотят посадить на войлок тех, кто близок по родству им самим, другие – совсем против правил – младшего брата Кортан‑хана, третьи злятся на то, что все эти ханы – старики, а если чтить закон, то из молодых двоюродных братьев у Кортана только Бору, но он слишком юн, слишком горяч и совсем неопытен. Я не знаю, какой совет ему дать, и мои вопросы Великому Небу остаются без ответов…

Караман прикрыл глаза. «Бору» – это имя пришло к нему во время камлания. С этим именем была связана будущая слава и сила племени, всего народа Великой Степи и самого Карамана.

– Еке! – Караман остановился. – Мне было откровение. Духи снизошли до ответов. Они назвали мне имя…

– Какое? – оживился круглолицый кам.

– Бору. Ильбег‑хан отдаст за него голос, и несколько других ханов, – заговорщески прошептал Караман. – Скоро узнаем, верно ли я понял волю Тенгри.

Еке просиял. От широкой улыбки глаза превратились в узкие щёлочки, утонувшие в складках жира на толстых щеках. Без тени зависти он обрадовался пророчеству другого кама. Ну разве можно было найти лучший способ разнести весть о нём по всему кагалу? Караман опустил глаза на пыльные носки своих сапог, опасаясь, как бы Еке не заметил в них блеск торжества. Когда они возвращались к шатру, собаки всё ещё спали. Караман, проходя мимо, сжал кулак и приподнял руку, тыльной стороной к бесцветному от жары небу. Собаки очумело заозирались, вывалив языки – чуть не спеклись на самом солнцепёке.

В назначенный день племенной совет вынес решение. Споры и ссоры завершились избранием нового хакана. В главном шатре собрались самые важные ханы племени, но Караману там было не место. Он мог бы стоять снаружи, среди взбудораженной толпы сородичей, но не стал. Вместо этого одиноко сидел в опустевшей палатке для гостей, с закрытыми глазами, и медленно покачивался из стороны в сторону. Тонкая пластинка серебра – амулет в виде сокола – мелькала между пальцев. Быстро‑быстро переходила от указательного к мизинцу и обратно. Невидимое человеческому глазу тёмно‑серое полотно Кромки обнимало его за плечи, поднималось к своду шатра и там начинало вращаться всё быстрее и быстрее, заполняя его целиком. В шатре ощутимо похолодало, но кам ничего не чувствовал. Он погрузился в транс и словно наяву увидел молодого кряжистого мужчину, гордо восседающего на войлоке, который, круг за кругом, проносят над головами племенной знати. Его широкоскулое лицо было напряжено, густые брови сведены, губы сжаты в узкую полоску над безбородым квадратным подбородком. Бору‑хан, новый хакан племени Чобан, не подозревал, какое участие в его возвышении принял никому не известный кам из бедного рода.