Между Навью и Явью. Семя зла
Караман вздрогнул. Новый хакан племени был полон ярости, медленно кипящей внутри него, и могучая сила крови древнего рода медленно растворялась под жгучим ядом этого кипения. Это будет сложнее, чем собак в пыли валять, подумалось Караману, но что мог противопоставить юный хакан его собственной, крепнущей день ото дня силе?
***
Бору‑хан был зол. Неудачный поход на ромеев заметно ослабил его влияние на младших ханов. Учитывая, что младшими они были отнюдь не по возрасту, и половине из них Бору годился в сыновья, это угрожало не только положению, это могло стоить ему, Бору, самой жизни. Воспоминания о судьбе Кортана, возглавлявшего племя до того, как на племенном сборе молодые воины вознесли на войлоке Бору, под рёв визг и улюлюканье толпы, были слишком свежи. А дерзкие обещания молодого хакана пока и не думали сбываться, будто Небо отвернулось от него в тот день, когда Бору, поднявшись на над головами соплеменников, вознамерился к нему приблизиться.
Старый ата‑кам напрасно успокаивал. Разглядывал обгоревшие в огне бараньи кости, водил скрюченным пальцем по трещинам и обещал смерть врагам, славу и скорые победы. Не помогло. И щедрая жертва не помогла – овец и быка земля приняла, а греков в неё легло не столько, сколько Бору хотелось. Кого винить? Не себя же? Начать своё правление с похода было и его желанием. Разве не всё он сделал правильно? Разве не резвы его кони, не метки стрелки? И всё‑таки верно говорил Кача, сын от второй жены младшего хана рода Чёрной реки, храбрый воин, помощник и друг: «Ата‑кам не тебе служит, Бору‑хан. И не Тенгри. Он и на Кортана не смотрел давно, и на тебя не станет. Видит себя Камом всех камов, не зря же тойонов со всех родов созывал. Что они делают на сходах своих? О чём камлают? Не верь Бычин‑каму, Бору‑хан»
«А кому верить?» – раздражённый своими мыслями, Бору вскочил на ноги посреди шатра, резко отпихнув Уту, третью жену, из полонянок, которая массировала ему плечи. В нём кипела ярость, неутоленная жажда славы и побед. Он знал, что способен всего этого добиться, но одного знания оказалось недостаточно, когда вместо быстрого и слаженного отряда умелых воинов, под его началом оказалось всё племя, с женщинами, детьми, скотом, бесконечными родовыми распрями и нуждами.
***
Для многих младших родов наступили печальные времена. Четверть воинов, призванная хаканом в поход к большой воде, не вернулась. Уцелевшие не привезли ни рабов, ни добычи, только раны и глухой ропот недовольства. Караман знал, что виной поражению Бору‑хана был ата‑кам. Это он нашептал молодому хакану, что победа над греками возвысит его и обогатит племя. Не своего хакана хотел возвысить, но сам жаждал возвыситься. С увеличением торговли между русами и ромеями росли и богатства последних. За каменные стены Сугдеи с моря и суши стекались товары, а пошлины для Константинополя на время оседали в крепости. Попытка урвать такую добычу сходу, полагая, что её плохо охраняют, была необыкновенной глупостью. Караман даже задумываться не хотел, почему старый ата‑кам, который за столько лет ничего путного для племени не насоветовал, решил, что сейчас что‑то изменилось? Но всё это было Караману на руку. Каждая ошибка Бычин‑кама отдаляла того от Бору и давала возможность Караману сделать шаг навстречу своей цели. Он не спешил. Знал, что всё намеченное случится в положенный срок. Видел так же ясно, как волнующийся под ветром ковыль за своим шатром, несущуюся бесконечной рекой орду – огромную, яростную, единую в своём стремлении – несущуюся совсем не туда, куда попытался направить свой ручеёк глупый старик.
Кам поправил шапку, сунул большие пальцы рук за пояс и уверенно направился к шатру своего хана.
– Входи, Караман‑кам, – пригласил его Ильбег‑хан.
Он сменил толстый стёганый халат для войны, на дорогой парчовый, захваченный в последнем набеге, и восседал на горе подушек в окружении новых членов рода, присоединившихся к нему в последние дни.
Караман занял место на ковре, в круге гостей хана, и, в который раз, дослушал историю похода Бору‑хана на Сугдею.
– Наш хакан был смел и бесстрашен. Под копытами его коня дрожала Великая Степь, его стрелы разили беспощадно и метко, но ромейский стратиг спрятался за высокими стенами, как трусливый пёс, и сколь угодно долго мог бы там оставаться, получая провизию с большой воды. Наш хакан не побоялся стрел и копий со стен, степным огнём прошел по тем, кто остался в поселении у крепости. Богатую добычу взяли мы и стали под стенами, но ночью хитрые враги обошли нас с двух сторон и напали. Хакан храбро сражался рядом с нами, но усталые воины не смогли бы выдержать долгой битвы, и Бору‑хан велел уходить, чтобы нас спасти, – вещал Ильбег‑хан. Свежий шрам на щеке служил подтверждением и его рассказу, и личной доблести воина.
Караман проглотил усмешку. После возвращения из Сугдеи[1] хан прислушивался к его советам очень внимательно, и слово в слово повторял то, что советовал Караман: «Хакан юн, горяч, силён. Не его вина, что набег не принёс племени удачу, а вина тех, кто научил его идти на крепость такими малыми силами, без должной подготовки. Хакану нужна поддержка, и те, кто ему плечо подставит и коня вовремя подведёт, те и славу с ним разделят, когда придёт время. Я отправил хакану часть своей добычи с набега на русичей и другим советую. Наше племя должно быть самым сильным в Великой степи».
Отогнав жирную зелёную муху, норовившую залететь в широкий рукав, Караман задумался. Да, Византия богата, но и сильна. Тронь её окраины, и из‑за моря придёт ответ. Зачем смотреть за море, если прямо под боком есть Русь – тоже богатая, но пока не столь сильная, а за ней – другие земли, и тоже богатые. Как сон наяву, увидел он двоих всадников, готовых сразиться – русича в золочёном шлеме и сияющей кольчуге, и Бору‑хана, гордо восседающего на гнедом жеребце. На шлеме хакана развевался волчий хвост, и сам он был яростен и опасен, как благородный дикий зверь. Князь русичей собирал своё племя воедино, о том Караман знал. Бору‑хан должен собрать своё, вот, к чему было это видение. Палец легко сломать, а кулак? Огонь и смерть, богатая добыча и многие сотни пленников, богатые земли для яйлака[2] и городища для зимовий, сила и слава, перед которой склонится весь мир – вот, что может дать степному народу земля русичей.
Увлечённые рассказом Ильбег‑хана, его слушатели не заметили кровавых отблесков в глазах кама, словно он смотрел на языки пламени. Ничего не заметил и Ильбег‑хан. И, конечно, никто не увидел невесомых объятий тьмы на плечах Карамана. Тьмы, о которой не знал и он сам.
На краю
[1] Сугдея – русск. Сурожь
[2] Яйлака – летние угодья, тюркск.
