Мозаика

Мне стало неловко. Не потому, что про расставание с невестой знала даже бывшая коллега, с которой у меня время от времени случались интрижки еще до знакомства со Стеф. А из‑за того, как она ворковала, уговаривая встретиться, утопить печаль в бутылке вина, или чего покрепче. Голос все щебетал, гарантируя приятный вечер, бурную ночь, легкое утро – Мария пообещала даже не оставаться на завтрак, быстро одеться и уехать на такси, ей ведь самой очень одиноко и грустно, особенно после выхода из длительных отношений.

– Я соскучилась, – с придыханием произнесла девушка и у меня галопом поскакали мурашки вдоль позвоночника.

Я вспомнил, как ее маленькие пальчики игриво пробегались по моей обнаженной спине, на секунду задерживаясь у основания шеи, и как длинные ногти впивались в плечи при поцелуе. В офисе за глаза мы ее называли Марией‑Антуанеттой, поскольку Мария налегала на пирожные в обеденный перерыв.

Конечно, подлинность цитаты, приписываемой французской королеве, проверить сложно, однако прозвище приклеилось намертво.

 

∞

Среди ночи я проснулся от жажды. Марии рядом не было. Подумав, что она в ванной, я нашарил трусы под подушкой, лениво натянул их, встал с дивана. Пол показался очень холодным. Где‑то еще валялись носки. Голова немного гудела от количества выпитого алкоголя. Я добрался до кухни в темноте и уже там включил свет. Выпил стакан воды залпом. Теперь захотелось еще и перекусить. Я нечасто ел ночью, но в тот раз рука сама непроизвольно потянулась к дверце холодильника. Неуютно. Гнетущая тишина нарушалась только тихим гулом старого холодильника. Словно я разговаривал с кем‑то, а потом беседа застопорилась, повисла та неловкая пауза, когда оба собеседника не знали, о чем говорить дальше. Я поставил на плиту чайник, зажег под ним огонь, нашел коробку с чайными пакетиками. Достал хлеб, упаковку уже нарезанного сыра для сэндвичей, ветчину, чесночный соус. Усмехнулся про себя. Марии будет неприятно просыпаться со мной утром, она не переносила запаха чеснока, морщила хорошенький носик и брезгливо отворачивалась.

Ночной перекус готов, над чашкой завивался пар. Если Мария в ванной, то сколько можно там торчать? Я бы заметил из кухни, как она бредет в гостиную, даже если бы девушка зачем‑то потащилась на второй этаж. Решил постучаться в ванную, слегка поторопить, заодно пригласить присоединиться к трапезе. За дверью ванной я отчетливо услышал возню. Между дверью и полом виднелась тусклая полоска света.

– Мария? – тихо позвал я, ухватившись за дверную ручку.

И дверь открылась.

Я отшатнулся, вжался в стену. Содержимое желудка немедленно подкатило к горлу, и спустя секунду я выплеснул все то, что ел и пил за ужином, на пол. Мария лежала абсолютно голая, раскинув руки в стороны. Разверзнутая грудная клетка, обломки ребер торчали вверх. Почему‑то ноги казались кошмарно длинными, выгнутыми под странным углом, а руки – словно выкрашенными по локоть черной краской. Я всматривался в кровавую кашу там, где должна была находиться прекрасная упругая грудь, и сперва совершенно не обратил внимания, что не видел головы – она откатилась к шкафу с полотенцами. Возле нее сидел кто‑то огромный и медленно, спокойно выедал лицо Марии. Я изо всех сил прижал руки ко рту, чтобы еще раз не стошнило, и чтобы не закричать. Кафель в черной жиже. Разбита раковина, все гигиенические принадлежности валялись на полу. Меня словно ледяной водой окатило – она же наверняка кричала, даже орала, надсаживая глотку, как я мог так крепко спать, чтобы не услышать мольбы о помощи?

Сидевший у головы девушки вдруг понял, что за ним наблюдали. Клянусь, я смотрел на происходящее не более нескольких секунд, но они тянулись вечность. Три огромных глаза – один раскрыт во лбу – полыхали, как янтарные огни, на уродливой морде, отдаленно напоминающей лисью. Из приоткрытой пасти чудовища капала та же черная жидкость, которой залило ванную комнату. Длинный язык пытался подхватить капли, стекающие из приоткрытой пасти. Заостренные уши, рваные, как у дворового кота, побывавшего в переделках. Оленьи рога между ними. Тонкие лапы, напоминавшие ветки старого дерева, сбросившего листву перед зимой, впились когтями в то, что осталось от лица Марии. Глядя мне в глаза, создание оторвало кусок плоти и, отправив его в пасть, начало тщательно жевать.