Мозаика

Машина остановилась у дома старого университетского товарища, с которым мы виделись периодически, чтобы разделаться с ведром острых крылышек и запить их ледяным сидром. Уве тоже регулярно хотели казнить на кафедре французского из‑за наплевательского отношения к практике и отказа вкладывать в неокрепшие умы школьников скучные, заезженные реплики из затертого учебника с голубой птицей на обложке – вместо этого он выбрал беспроигрышную тактику по завоеванию внимания публики, которой нас навязала кафедра. Уве учил ругаться, витиевато и изысканно, но все же весьма неприлично, доносить свои мысли до собеседника крайне нелитературным языком, дышал на детей перегаром и безо всякого интереса внимал недовольным ремаркам учительницы, которая пестовала в своих детях (а никак иначе, кроме как своими детьми, она учеников и не называла) любовь к прекрасному. Какое уж тут прекрасное, когда практикант с вороньим гнездом на голове с удовольствием вещал о Франции средневековой со всеми неприглядными подробностями. Учительница, восседавшая за последней партой и скрытая за стопками тетрадей, поднимала голову и багровела лицом от бородавчатого подбородка до самых седых корней редких волос. Уве мерзко улыбался желтоватыми зубами с недельным налетом, и продолжал, пока терпение не лопалось и его не выставляли за дверь классной комнаты. Тогда он садился на подоконник, подгибал под себя ноги в рваных джинсах, полосатых носках и стоптанных кедах, терпеливо ожидал перемены. Или не ожидая, просто спускался в столовую, покупал крепкий сладкий чай в граненом стакане, пиццу с колбасой и высматривал своего палача среди прочих учителей и учеников школы.

Я подбежал ко входной двери и изо всех сил принялся молотить в нее кулаками. Только в этот момент до меня дошло, что я посреди ночи стоял в одних трусах, перепачканный кровью. Непонятно, как объяснять свой внешний вид, да смогу ли я вообще внятно разговаривать.

Спустя какое‑то время дверь распахнулась. Уве, сонно щурясь, смотрел на меня.

– Сдурел?

Тут он изменился в лице, слетели остатки сна. Хотел бы я увидеть себя со стороны. Хотя нет, не хотел бы.

– Немного, – еле ворочая языком, произнес я. – Зайду?

Уве молча посторонился, распахнув дверь пошире. Задумчиво почесал в затылке, вынес мне теплый халат и запер входную дверь на все замки.

– Идем.

Он проводил меня в гостиную, усадил на диван, достал из шкафа слегка пыльную бутылку виски, молча протянул ее, принес стакан. Затем, снова почесав в затылке, забрал стакан, откупорил бутылку и велел пить прямо так. Я сделал пару глотков. Виски обжег пищевод, дыхание перехватило.

– Не знаю, стоит ли вообще спрашивать, что произошло.

Уве наблюдал, как халат пропитывался кровью на локте.

– Пожалуй, просто принесу аптечку.

Я отпил еще немного.

– Куплю тебе новый халат.

– Подозревал я, конечно, что ты немного не в себе, когда бросил Стеф, да еще со скандалом. Но устроить мне сеанс эксгибиционизма! – Уве невесело улыбнулся, расположился в кресле напротив меня.

Он только‑только сбрил свое гнездо до трех миллиметров, постоянно проводил по ежику рыжеватых волос кривыми пальцами, хохлился, как рассерженный воробей. На улице шапку не носил принципиально, чтобы все видели новое поблескивающее колечко в хряще левого уха. Уве казалось, будто он недостаточно привлекал к себе внимания, поэтому он из кожи вон лез, чтобы не остаться незамеченным. Я не понаслышке знал о трудных отношениях с родителями, которым Уве постоянно шел наперекор. Верующая мать пропадала в храмах, отца полностью поглотила работа и не отпускала его до самого инфаркта, прямо на рабочем месте. Японцы такое называли «кароси» – смерть от переработок. Отец Уве не был японцем, но выходных себе тоже не устраивал.

– Она переспала с другим и, надравшись на девичнике, решила, что очень правильно набрать мой номер и рассказать мне это перед свадьбой. Что оставалось делать? Проводить церемонию, как ни в чем не бывало? – вздохнул я. – Потом Стеф начала названивать моей родне, рассказывать, что беременна, просить повлиять и сыграть свадьбу, как планировали изначально.

Уве присвистнул.

– А чего ж ты не рассказал никому? Твоя маман говорит всем, что ты обрюхатил бедную девушку и слинял, как последняя гадина.

– Стеф для нее дочь, которой никогда у нее не было. А я идиот, на которого она потратила лучшие годы своей жизни. Справедливости ради надо сказать, что я и правда идиот. Был бы умнее – жизнь сложилась бы иначе.

Уве усмехнулся, снова посерьезнел.

– Что стряслось с рукой?

Я замялся. Вот как подступиться к рассказу? Начал издалека. Упомянул сначала выкрученные лампочки и книгу. Потом ввернул про звонок Марии. Уве явно повеселел, когда дело дошло до поездки на такси до моего дома из ресторана, где мы встретились с Марией. Он ерничал, отпускал сальные замечания. Неприятно, к тому же, Уве шутило натужно, неумело подбирая фразы. Раньше я за ним такого не замечал, но продолжил говорить.

А затем я просто на одном дыхании выпалил про зверя. На резко побледневшем лице друга ясно читался ужас. И интерес.

Я ожидал, что последуют советы провериться у врача, пока у меня не начался натуральный психоз, или Уве просто схватит телефон и вызовет санитаров.

– Очень похоже на ожившие легенды про зверолюдей, они якобы раньше тоже жили на этих землях, но их почти полностью истребили. Поговори с теми, кто продал тебе дом, – мрачно произнес Уве, протягивая руку к бутылке, которую я держал.

– Чего? Зверолюди? – изумленно сказал я. – Стой, ты не считаешь меня поехавшим?

Уве цокнул языком, не стал пить.

– Ну, знаешь ли.

Он встал с кресла, нервно теребя край пижамы.

– Помнишь Сэма? Я кивнул.

Сэм Седая Башка. Нервный, дерганый паренек с копной седых волос. С ним мне довелось познакомиться на одной из ежегодных вечеринок в честь Праздника середины зимы, которые устраивала Анна. Поговаривали, что он как‑то раз выехал с напарником по анонимному звонку и уже не вернулся прежним, быстро уволился и ударился в исследования мифов и легенд. Мне, как человеку далекому даже от истории, подобное увлечение показалось занятным и слегка странным. Сэм больше ни дня в своей жизни не проработал, лишь изредка собирал вокруг себя единомышленников для того, чтобы поделиться новыми результатами поисков. Но что он искал – я так и не понял.

– До того, как слегка поехала крыша у него, он рассказывал про то дело, с анонимным звонком. Двух девушек вскрыли точно так же. Развороченные грудины, лица обглоданы. Руки в дряни какой‑то черной перемазаны, ноги вообще мрак – такое ощущение, что длиннее стали раза в два, сломаны под какими только можно углами.

У меня невольно приоткрылся рот.

– Потом следствие. Сэм не стал принимать участия, уволился одним днем. Про исследования ты знаешь.