Мозаика

На каменных лестницах, уходящих в глубокие воды, собирался морской народ. Они славили луны в своих песнях, воздевали руки к темным небесам, утаскивали гостей Дувесы на дно и перегрызали им глотки острыми зубами, похожими на длинные иглы. Впрочем, и сам морской народец рисковал стать добычей и оказаться на столе в качестве лакомства, а чешуей со своих хвостов украсить серьги или медальоны.

Разговаривать с приезжими Дамиан не любил, ему казалось, что они насквозь пропахли крепким табаком, которым забивали длинные трубки. Пропахли травами и маслами, которыми натирали тела. Приезжие кутались в теплые балахоны, слонялись по узким улочкам, мощеным черным кварцем. В Дувесе было достаточно холодно, потому без теплых вещей находиться там невозможно. Вопреки всем историям про хекс, они были как красивы, так и безобразны, однако, чем уродливее хекса, тем сильнее будут ее зелья и проклятия. Хексы сами‑то не сильно желали общаться с такими, как Дамиан – Неспящими, коренным населением Дувесы. Зато им вполне хорошо беседовалось с себе подобными.

Хексы прибывали и для того, чтобы посетить ярмарки, на которых торговали украшениями из драгоценных камней. Самым ожидаемым событием был Костяной базар, когда продавали костяные кольца, гребни, броши, заколки и разнообразные кинжалы. Если брать в расчет человеческое летоисчисление, то у желающих была неделя, чтобы разжиться необычными украшениями. Проблема заключалась в ценах. В Дувесе деньги теряли свою ценность, потому что Неспящие использовали систему бартера. Хочешь получить что‑то – отдай равнозначное по ценности.

Среди желающих раздобыть костяные вещицы ходил слух, что украшения несли в себе некую силу, которая помогали преодолевать трудности. Кольца раскупали в первый же день. Правда, для приезжих существовала и определенная опасность, потому что костяных дел мастера не работали с металлами, а кости брать где‑то нужно.

Дувесой правил Туомо, которого отцы, создавшие Неспящих, поставили во главе всех остальных. С ним Дамиан был знаком очень хорошо – он занимал почетное место у трона, будучи советником.

Туомо выглядел и как мужчина, и как женщина одновременно, однако его голос был все же мужским. Те, кто спал с ним, потом рассказывали, что и раздевшись, Туомо представал перед любовницами мужчиной. Однако Дамиан лишь ухмылялся. Туомо был оборотнем и представал в той форме, которая ему казалась подходящей. Обнажи его мужчина, увидел бы под одеждой женское тело. Или мужское, зависело от предпочтений.

Настоящего Туомо почти никто не знал, его лицо практически всегда было скрыто за завесой тонких серебряных нитей, крепящихся к ободку на голове. Нити украшены небольшими жемчужинами, которые при ходьбе тихонько постукивали. Дамиан любил раздвинуть нити, чтобы марево бесконечно сменяющихся лиц замерло, выдав истинный облик. Он слышал, что такой способностью обладали только те, чьи тела создавались из мягких металлов. Потому сам Дамиан, сотворенный из турмалина, как и практически все остальное в городе, немного завидовал такому умению.

Отцы нарекли Туомо старшим братом Олави, хотя если их поставить рядом и сравнить, то едва ли что‑то указало бы на даже отдаленное родство. Туомо отлили из темной меди, а вместо глаз подарили ему бериллы. Олави же высекали из мрамора, глазами служили два желтых алмаза. И только цветом волос чернее самой темной ночи они походили друг на друга.

Дамиан часто бывал в доме Туомо, который больше походил на храм, чем на обыкновенный дом. В отличие от всех жилищ в городе, обиталище Туомо было сложено из белого агата. Комнат не слишком‑то много, да много и не требовалось. Самой большой из них являлась та, где принимали важных гостей и приходящий мог решить свои проблемы. Даже не комната, целый зал, чьи потолочные своды, подпираемые колоннами, терялись в вышине.

В одной из комнат на втором этаже, имелся небольшой балкон, на котором Туомо, Олави и Дамиан могли беседовать, наблюдая за городом, утопающим в огнях, и морем, переливающимся под светом лун. К беседе приглашались приближенные Туомо, игци, если разговор подразумевал что‑то, имевшее значение для благоустройства Дувесы. Если беседа носила больше развлекательный характер, то на балконе могли присутствовать те, с кем Туомо затем уединялся в спальне. И тем, кто был достоин, Туомо показывал свое настоящее лицо. Чаще всего показывал Дамиану. Туомо отчего‑то жаждал его внимания, с нежностью наблюдал за каждым движением, ласково целовал в лоб и обнимал, обвивая тонкими руками шею.

– А что же твои любовники? – спрашивал Дамиан, когда Туомо снимал с головы ободок и серебряные нити обнажали приятное лицо с изящными чертами. – Неужели они достойны?

– Конечно, – кивал Туомо, водружая головной убор на край стола. – Ведь я сам выбрал с кем делить постель.

– И я достоин? – шутливо спрашивал Дамиан, прекрасно зная ответ.

– Как никто другой, – Туомо смотрел на Дамиана с обожанием, пока тот игрался с маской, то надевал ее, то снимал. Он бы променял всех своих любовников и любовниц только лишь на то, чтобы иметь возможность вот так сидеть и рассматривать советника. Сердце замирало в груди, невыносимая нега разливалась по телу, но к ней добавлялась и мучительная боль: Дамиан никогда бы его не полюбил. Потому Туомо молча улыбался и гладил Дамиана по волосам, довольствуясь малым. Олави, который в свою очередь хотел занять место Дамиана, сгорал от ревности и зависти, сидя у ног Туомо и пытаясь обратить на себя внимание.

На круглом столе из горного хрусталя обычно стоял кувшин с тягучим майре, больше похожим на густой‑прегустой дым. Для человека жидкость обладала вкусом, отдаленно напоминавшим малину, грушу или же сладкое яблоко. Для Неспящих это было что‑то вроде повседневного напитка, вроде чая или кофе для людей. Майре готовили из плодов Изгара и дождевой воды. В майре иногда добавляли сюгор, напиток, по цвету похожий на разбавленное молоко, за тем лишь исключением, что он имел жемчужно‑перламутровый отблеск. Его делали из перемолотых звезд, дождевой воды и все тех же изгарских фруктов. Сюгор пьянил, и был весьма терпким, скажем, как недозрелые плоды хурмы. Очень часто на стол подавали кугот, крепкий напиток темно‑красного оттенка, напоминающий виски, только с солоноватым привкусом. Кугот варили на костях, забродивших изгарских плодах и морской воде. На блюдах лежали и сами плоды Изгара, фрукты округлой формы алого цвета с мякотью такого же оттенка. Сладкие и сочные. Упругие, немного мягковатые. Плоды Изгара привозились из уединенного местечка на границе миров, где росли деревья с янтарной корой. С них‑то и собирали угощение. Люди, случайно попавшие в то место, называли деревья душдревами, считая, что съешь хоть один плод и станешь самым счастливым во всей вселенной, душа петь начинает. Только вот для рода человеческого плоды ядовиты. Посадить такие деревья в Дувесе было невозможно из‑за отсутствия солнечного света и крайне неплодородной почвы. В Изгаре же солнце имелось, а еще там был зверь, который однажды съел одно из солнц Нортгара, который после этого превратился в мир снега и льда. Зверь этот выглядел как огромный белый пес с золотыми крыльями. Его страстно желал заполучить Туомо в свою коллекцию, которую он собирал из невиданных существ, что очень не нравилось Дамиану. Кому захотелось бы сидеть в клетке, просто из‑за чьей‑то прихоти?

Нередко на столе было сладкое мясо, гарба, плоть морского народа. Особенно сладкой считалась плоть детенышей, но поймать их было в разы сложнее, чем взрослых особей из‑за ловкости и небольших размеров. Все, что находилось на столе, было там лишь для удовольствия, ведь Неспящие не нуждались в пище, как и во сне. Ведь Неспящие призваны уничтожить все миры и начать с чистого листа, пробудив ошдаирнай, Верховных, которые отправились на покой.

Дамиан смотрелся в запотевшее зеркало, опираясь на края раковины. Темные кисти, уродливые ногти. Молодой человек усмехнулся. Его еще никогда так это не заботило. Он протянул руку, протер зеркало.