НеКлон

11110 с трепетной аккуратностью изъяла из журнала три листа с биографией своего оригинала и, любовно склеив их между собой, сама словно приклеилась к ним – стала с ними неразлучна: носила в кармане своего пиджака и по несколько раз в день уединялась, чтобы прочитать уже заученную ею наизусть статью, засмотреть до потёртостей фотографии, которые, как она нам говорила, показывали ей, какой она станет, когда созреет до лет Перл По. Мы с 11112 даже начали всерьёз верить в то, что 11110 действительно сможет созреть до лет своего оригинала, ведь её оригиналом оказалась не пожилая дама, а пышущая здоровьем молодая женщина… Наши ожидания разбились об айсберг реальности, причём разбивались они болезненно долго, с ритуалом переходного состояния…

В последние месяцы своей жизни 11110 так сильно любовалась своим оригиналом, что меня начало это раздражать. Вернее, меня начало раздражать то, что 11110 начала занижать свою самооценку в честь идеализации оригинала. Восторгаясь Перл По, 11110 то и дело говорила мне с 11112 о том, какая та красивая, какая талантливая и какая богатая, раз уж её родители смогли подарить ей клона, однако сразу же после всех этих восторгов следовало режущее мой слух “но”. “Но я не такая”, – говорила 11110. Она имела в виду, что она не такая замечательная, как Перл По, ведь у неё на лице всё ещё находится некрасивый нос, портящий всю её внешность. Я не понимала убежденности 11110 в своей неидеальности, тем более с учётом того, что её нос казался мне очень даже красивым и безупречно подходящим её внешности, а потому всякий раз слыша от подруги слова: “Никогда не быть мне такой же красивой, как Перл По”, – я злилась и бросалась доказывать ей, что она ошибается в том, что её может портить её собственный нос. Но 11110 было не переубедить – она твёрдо решила, что раз её оригинал избавился от такого носа, значит с ним явно что‑то не так. У нашей доброй подруги всерьёз начал развиваться комплекс неполноценности и наверняка развился бы во что‑то серьёзное и полноценное, вот только не успел. Первое изъятие 11110: голосовые связки – мгновенное онемение. Второе изъятие: волосяные луковицы – облысение всей левой части головы. Третье изъятие: кожа на груди – перебинтована вся грудная клетка. Переходное состояние. Четвёртое и последнее изъятие: левая почка и непроизвольный отказ правой почки, повлекший собой последующий разбор на органы – уход.

11110 до последнего момента восторгалась своим оригиналом настолько, что так и не рассталась с журнальной вырезкой, с которой так и ушла на своё последнее изъятие. Я так и не поняла этого. И оттого ещё долгое время злилась. Не только на 11110 и не только на Эбенезера Роудрига, в тот вечер вынесшего семь морозильных камер к медицинскому фургону. Злилась я на что‑то более объёмное, на нечто, что хотелось назвать общим словом “всё”. Даже фонарик в небо не запустила: на глазах 11112 испортила его, чтобы не запускать – подожгла таким образом, чтобы он не взлетел.

Впоследствии 11112 помог мне отпустить эту боль. В присущей ему спокойной манере объяснил мне, почему 11110 не обижалась на своего оригинала, не роптала на свои муки, не хотела большего… Ответ на все эти вопросы был одним: “Она была клоном”. И 11112 тоже клон. И я тоже. И с нами такое будет… Да‑да, будет‑будет, несомненно, так надо, так предписано нам, ничего другого, только это и ничего другого, однажды…

– Эй, – из задумчивости меня выдернул знакомый, весёлый голос 11112, – хочешь огонька? – с этими словами он протянул к моему фонарику зажигалку и поджег закрепленную на тонкой проволоке горелку.

– Хочу перестать запускать фонарики.

– Опять твои фантазии?

– Почему нет?

– Ладно, давай пофантазируем. Представь, что все клоны ушли бы одновременно…

– Роудриг не справился бы с одновременным уходом сразу всех клонов.

– Эй, это ведь только фантазия.

– Ладно, извини.

– Представь, что все клоны ушли бы одновременно, тогда в небо не взлетело бы ни одного фонарика, потому что запускать их было бы некому.

– Остались бы наставники.

– Они бы тоже ушли. Конечно не в никуда, как клоны, а в потусторонний мир, предусмотренный для их душ, но в честь уходов оригиналов фонарики ведь не запускают.

– Я скорее однажды проснусь оригиналом, чем такое…

– Почему? – он не дал мне договорить.

– Хотя бы потому что подобное действительно невозможно: чтобы уход случился сразу для всех клонов.

– Вот уж что возможно, так это что‑то такое.

– Не понимаю, – я непроизвольно нахмурилась, даже не взглянув на свой взлетающий фонарик.

– Люди затевают войны, войны подразумевают бомбардировки, бомбы попадают в любые здания, могли бы попасть даже в Миррор. Или утечка газа. Вдруг пока все спят, газ распространится по всем вентиляционным шахтам и трубам, и откуда‑то вдруг возникнет искра, например, кто‑то захочет запустить фонарик и попробует поджечь его…

– С чего вдруг кому‑то запускать фонарик ночью, когда все спят? Ну у тебя и воображение, 11112.

Такое невозможно было воспринимать всерьёз. Я ухмыльнулась, и тема захлопнулась.

 

Глава 7

 

Мы с 11112 стали меньше общаться, но, кажется, оба не замечали этого. 11112 примкнул к старшим клонам, с некоторыми из которых я встречалась в спаррингах на тренировках мистера Баркера. Всё окружение 11112 вдруг стало состоять из серьёзных парней, в большинстве случаев выглядящих намного крупнее него. Даже не знаю, что общего мой интеллигентный друг нашел с этими громилами, однако выглядит он воодушевленным, а я слишком занята своими официально не зарегистрированными занятиями с мистером Баркером, так что всё, вроде как, нормально.

– Ты прочла книгу, которую я давал тебе вчера? – голос Джерома Баркера звучит привычно тяжеловесно, с фирменной хрипотцой. Он стоит у завешенного тонкой шторой окна – окно закрыто, чтобы меня не увидели в его постройке чьи‑нибудь пытливые глаза, – и потягивает виски из своей поцарапанной фляжки. Я узнала название его излюбленного напитка неделю назад, когда увидела, как он переливает его в свою фляжку из большой прозрачной бутылки с красивой этикеткой, на которой красовалось наименование напитка.

– Да, прочла, – сдвинув брови еще сильнее, я продолжаю всматриваться в светящийся монитор компьютера. – Я вернула. Книга лежит на комоде слева от входа.

Наставник слегка обернулся и, бросив взгляд через своё плечо, не глядя на меня, с вопросительной интонацией произнес одно‑единственное слово, ставшее традиционным после первого вопроса:

– Цитаты?

– Каких взглядов придерживаются массы и каких не придерживаются – безразлично. Им можно предоставить интеллектуальную свободу, потому что интеллекта у них нет.

– Ещё.

– Если ты в меньшинстве – и даже в единственном числе, – это не значит, что ты безумен.

– Ещё.

– Война – это мир, свобода – это рабство, незнание – сила.