ПереКРЕСТок одиночества – 4. Часть 1
– М‑да… что‑то все равно постичь не могу. Ну да ладно. Позже помозгую над словами твоими кучерявыми. А пока вот тебе сегодняшняя мудрость от Веры Юрьевны, в прошлом матери многодетной. Сегодня вот с утра столкнулся с ней на завтраке, а она мне и говорит – Тоныч, знаешь, в чем разница между нами и мертвецами? А я ей – и в чем же? А в том, отвечает она мне, что в отличие от покойников мы знаем, что про нас там плохо говорят, и оттого мучаемся.
Я молча развел руками. А что тут сказать? Зато мне вдруг полегчало. Ушла бессмысленная и в чем‑то зряшная злость. Я снова мог мыслить рационально и был готов вернуться к обсуждению экспедиции. Но, как оказалось, на текущий момент готов был только я один – собеседник неспешно перебирал листы в принесенной с собой старой кожаной папке на молнии, в пальцах другой руки крутя старомодную чернильную ручку с золотым колпачком. Поймав мой взгляд, Тон Тоныч пояснил:
– Настоящая вещь! Ручка «Олимпиада 80». Нравится?
– Я больше думал над тем, откуда вы берете чернила.
– Пусть кустарно, но изготовляем свои. И с каждым годом совершенствуем процесс, – гордо ответил старик. – А ты, я вижу, наконец подстроился под наши беседы и совсем несовременный темп?
– Подстроился, – согласился я. – Вернее научился подстраиваться на ходу. Сначала было крайне непривычно добираться до главной темы так долго… но потом я понял, что в Бункере спешить некуда.
– Именно. Нет тут срочных дел. Распорядок железный, постоянный, медленный. Опять же – за разговорами время незаметней летит. Почесал языком всласть, другого послушал и глядь – а уже ужин… Там‑то у вас, поди, все иначе теперь.
Я неопределенно пожал плечами:
– Где как. Некоторые ведут дела по старому неспешному стилю, другие стараются уложиться в тридцатисекундную подачу самой сути…
– О как… Тараторят, поди, как оглашенные.
– Возможно… – усмехнулся я. – А ведь при этом еще и улыбаться надо, и стараться не прикусить язык. Я выступаю за нечто среднее между жеванием соплей и стремительной болтовней.
– Мир изменился, – подытожил Тон Тоныч. – Ну так вон сколько лет пролетело. А у нас все по‑прежнему.
– Да нет, – не согласился я. – У вас все даже не по‑прежнему, а прямо вот по‑старому…
– Опять критикуешь?
– Нет. Скорее констатирую факт. Сегодня утром меня осенило.
– Еще раз? Частенько же тебе светлые мысли в голову приходят, Охотник.
– К сожалению, не так часто, как хотелось бы, – рассмеялся я.
– И в чем же осенило?
– Это скорее догадка, – поправился я.
– Так расскажи. И не торопись: мы все одно Михаила Даниловича ждем, а он задержится еще чуток.
– Серьезное что‑то?
– Похороны, – кратко пояснил Тон Тоныч. – Елену Никитичну проводили в последний путь спозаранку. Сто шесть годков прожила. Так вот и поверишь в мистику: она еще неделю назад мне за ужином сказала, что пора, мол, ей уж в дорогу дальнюю собираться. Я ей в шутку – неужто позвал кто? А она – привиделась, мол, мне дочка младшая. Померла она в восемьдесят один год, и страшно ей там в темноте одной на тропке узкой. Вот и зовет маму. Надо идти и помогать. Вести за собой к свету небесному. Но сначала попрощаюсь со всеми неспешно, чайку напоследок попью сладкого, да завещание составлю. На все про все, мол, как раз неделя и уйдет. М‑да… и ведь на самом деле померла Еленушка. Ушла…
– М‑да, – крякнул я. – Мистика как есть…
– А ты веришь во все это? Потустороннее?
– Не особо, – улыбнулся я.
– Молод потому что еще, – припечатал старик и напомнил: – Так что там про догадку твою?
– Не было ли в истории Бункера, причем где‑то ближе к временам его основания, так сказать, кого‑то из пенитенциарной службы?
– Откуда‑откуда?
– Тюремщика, – пояснил я. – Кого‑то, связанного напрямую с содержанием заключенных. И речь не о рядовом сидельце, отмотавшем свой срок. Речь о ком‑то, кто сыграл большую роль в становлении Бункера.
Тон Тоныч удивленно откинулся на спинку стула:
– Ого…
– Я угадал?
– Прямо в точку ты угодил, – кивнул собеседник. – Причем ударил в самую сомнительную и при этом важную для нашей истории персону. Считай, прямо по лбу покойного Максима Сергеевича щелкнул звонко.
– А он как раз из…
– Потомственный тюремщик, – усмехнулся Тон Тоныч и задумчиво повел головой. – Бушуев Максим Сергеевич. Фигура! Но сомнительная…
– Я уже слышал про одну сомнительную важную фигуру из прошлого Бункера.
– Сергей Панкратов?
– Да.
– Неугомонный экспансионист, исследователь, бунтарь и просто рисковый человек, – кивнул старик. – Уважаю его безмерно. Своей неугомонностью Сергей Панкратов подарил всем жителям Бункера годы и годы дополнительной жизни. Он погиб ради нас всех. Смешно, но то же самое я могу сказать и про Бушуева Максима, хотя многие из знающих о том периоде относятся к нему крайне неоднозначно. А с чего ты решил, что в правлении Бункера был такой человек?
– Взглянул на структуру Бункера сверху, как на схему, – пояснил я. – Вспомнил тех крепких стариков в черных телогрейках у входа в Замок. Разносящих баланду безобидных здешних молодых. Про всегда закрытые двери и четкую иерархию. И как‑то во всем этом я разглядел контуры тюремных бараков. Хотя территория Холла больше похожа на поселение для изработанных вольноотпущенных.
– Все верно, – вздохнул Тон Тоныч. – Это все заслуга Бушуева Максима Сергеевича.
– Можно подробней? Раз уж ждем Михаил Даниловича…
– Да почему бы и нет. Тут секретов никаких. То, что про него и вообще про многих холловцы и центровые ничего не знают, только их вина и ничья больше. Им не особо интересно. Понимаешь?
– Еще как, – кивнул я, усаживаясь поудобней.
– Сигаретку?
– Не, – отказался я. – Лучше чаю погорячее.
Тон Тоныч жестом отдал распоряжение, неспешно добыл сигарету из портсигара, подкурил и наконец заговорил:
– Тут все верно подметил, Охотник. Не все, но очень многое в нашем Бункере определила власть Бушуева. А он мир видел очень по‑своему. Хотя тебе этого точно не понять.
– Это почему?
