ПереКРЕСТок одиночества – 4. Часть 1

– А потому что молод ты. И потому, что при тебе попросту не было тех организаций, что в свое время леденили душу каждого. Лично я с детства наслышан был – нашу семью напрямую зацепило. Пятеро угодили в лагеря и лишь двое вернулись живыми в пятьдесят третьем. От них и наслушался всякого. А Бушуев тоже оттуда свои корни ведет – только его семья с другой стороны колючей проволоки всегда была.

– Охранники?

– Вся семья Бушуева напрямую была связана с УСВИТЛ. Слышал о таком?

– Нет.

– Севвостлаг.

– Тоже нет. Но это явно какой‑то северный тюремный лагерь. Тридцатые годы двадцатого века?

– Они самые. Темные тридцатые. Меня тогда еще не было, а вот родители мои хлебнули горя. Семья у Бушуевых была большая. И каждому нашлась работа. Кто охранником, кто бухгалтером или в администрации лагерной, а кто и получше карьеру сделал. Когда лагерь закрыли, Бушуевы без работы не остались: их просто перевели в УИТК, где они продолжили трудиться. Спросишь, откуда я это знаю?

– Как раз собирался.

– А Бушуев оставил после себя обширные дневники. Писал мелко, четко, почти без ошибок. Там все. Начиная с истории его семьи, потом как он угодил в тюремный крест… та еще историйка…

– И как он сюда попал?

– По дикому, можно сказать. Руководил конвойной командой одним зимним вечером шестьдесят четвертого. Принимали два вагона с заключенными. Овчарки хрипят и рвутся с поводков, вьюжно, морозно… Он отошел к штабелю бревен, только достал фляжку и хлебнул самогона, как его толкнул в спину его же подчиненный по фамилии Матросов. И Бушуев оказался здесь. Учитывая, что поездная платформа находилась на территории колонии, можно сказать, что он угодил из тюрьмы в тюрьму, по пути резко сменив роли. Но при этом угодил он козырно – сам понимаешь.

Я не сразу догадался. Понадобилось секунд десять, чтобы осознать:

– Полная зимняя форма. Фляга. Может, даже оружие…

– Планшет с документами. Кожаный такой, офицерский. И да – табельное оружие с двумя магазинами. Сверток с задубелыми бутербродами в боковом кармане. Пачка махорки, зажигалка. Да там в его дневниках полный и достаточно длинный перечень – он мужик был педантичный и скучноватый.

– Повезло ему с вещами, – подытожил я, а подумав, предположил: – Толкнувший его в телепорт мог специально подгадать момент, когда Бушуев будет в полном обмундировании.

– Да зима была, – отмахнулся Тон Тоныч. – В записях самого Бушуева такое же предположение. И даже отметка о том, как ему повезло. А еще, к слову, он там страниц пять посвятил размышлениям о том, что за последние годы его службы было прямо немало схожих бесследных исчезновений. Пропадали заключенные и охранники, исчезали поварихи и вольноотпущенные. Все это скрывалось: никто не желал получить по шапке от правления Дальстроя. Где‑то в третьей тетради Бушуева, если не ошибаюсь за давностью лет, он упоминает, что встретил на чалке одного из тех самых исчезнувших осужденных. И этот осужденный ему запомнился тем, что у него в свое время не было причин бежать: трудолюбивый, посаженный на семь лет, умело избегающий особо тяжелых работ, умеющий наладить контакт как с уголовниками, так и с администрацией, а незадолго до исчезновения стал смотрящим в бараке. Это я в дополнение к твоим предположениям о похищении и переброске сюда не абы кого, а людей дельных…

– Я хочу почитать эти дневники, – сказал я.

– Обещать не могу. Но ты знаешь кого спросить.

– И спрошу, – кивнул я. – Так этот Бушуев отбыл весь срок?

– От звонка до звонка. Добрался сюда в Бункер. Явился в сохраненной форме – суровый, несгибаемый и много чего повидавший в жизни, помимо долгой отсидки. Так что он очень быстро сделал карьеру, превратившись в крайне жесткого замкового управленца. Не могу не признать: в то время Бункер балансировал на грани. Едва выживали. Вечно всего и вся не хватало. Люди часто не слушались, проявляли характер, доходило почти до бунтов, никто ни за что не нес ответственности. Случались драки и даже смертоубийства.

– Бушуев это дело исправил?

– Еще как исправил. И первым делом он уже имеющиеся границы между социальными слоями превратил в неприступные стены. Разделил стадо на три неравные части, четко прописал условия для тех, кто хотел попасть в Центр или в Замок, выявил и назначил тех, кто надел те самые черные ватники, обустроил и запер арсенал. В общем, он спас ситуацию. И вернул баланс. Но сделал это столь спорными и жесткими методами, что и не поймешь, что теперь делать с этим убежденным сталинистом: памятник ему возводить или расстрелять посмертно.

– Расстрелять кого? – с интересом спросил подошедший Михаил Данилович, сопровождаемый высокой старушкой с подносом в руках. – Не меня ли в расход пустить собрались, друзья душевные?

– О Бушуеве речь, – пояснил Тон Тоныч, и лидер Замка тут же сморщился, как от кислого лимона:

– К‑хм… вот уж не ожидал. Еще один седой покойник шевельнулся в могиле… Ну что? Поговорим об экспедиции? Как там с подготовкой, Антон?

– Ну… с подготовкой все хорошо, а вот по составу мы так и не определились после ультиматума Охотника.

– Вот да, – выглядящий чуть устало Михаил Данилович перевел вопросительный взгляд на меня. – С чего вдруг такой радикализм в требованиях?

– Чистые логика и прагматизм, – ответил я абсолютную правду. – Всем значимым персонам Замка нечего делать в моем вездеходе. Если с нами что‑то случится, Бункер потеряет опытных управленцев. И кто знает, как это скажется на дальнейшей жизни нашего убежища. Так рисковать нельзя. Опять же, не станем молчать об иерархии: кто кому будет беспрекословно подчиняться в пути?

– Ну…

– И что будет, если в наше отсутствие в Бункер явится не слишком дружелюбная делегация от луковианцев? Кто будет с ними вести переговоры?

– Да это все понятно, Охотник. Но и ты пойми: не так‑то легко взять и послать тебя пусть не на смерть, но все же в крайне опасное путешествие.

– А придется, – спокойно ответил я, доставая из кармана куртки сложенный вчетверо лист старой бумаги. – Кто‑то всегда отдает неудобные тяжелые приказы, сам оставаясь в теплом безопасном кабинете. Так было, так есть и так будет. Поэтому состав экспедиции утвержу я. Но согласен взять из Замка одного человека – желательно крепкого, умного, стойкого психически и не играющего какой‑нибудь действительной весомой роли в жизни Бункера.

– А остальных?

– Только из Холла, – произнес я. – Хватит пары человек.

– Итого, вместе с тобой четверо?

– Верно, – кивнул я. – Хотя в сегодняшних беседах окончательно определюсь и, может, выберу пятого.

– Что ж… Жители Холла куда лучше умеют обходиться меньшим, – вздохнул Михаил Данилович, массируя лоб. – Надо признать, что за прошедшие сытые годы остальные зоны Бункера превратились в лавандовые богадельни.

– По нашей вине, – хмыкнул Тон Тоныч.