Поднимая веки
Первое время я стою и смотрю прямо на солнце. Мне нравится, как его лучи обжигают мои глаза, как его жаркие волны обтекают контуры моего лица. Я всегда отдаюсь его воле, позволяю ему ослепить меня, если так ему будет угодно. Затем, когда этот красный гигант поднимается чуть выше и смотреть на него становится невыносимо, я предаю его, но всегда остаюсь прощённым.
Я опускаюсь вниз, ложусь на землю и смотрю на пролетающие мимо облака, белые и пористые, как сладкая вата. Они никогда не проливают слёз, здесь никогда не идут дожди. Я пробовал соорудить из их форм собственную картину, создать уникальное творение с помощью воображения, но в итоге приходил к тому, что вряд ли я могу представить что‑то прекраснее самих облаков. Поэтому, когда их воздушные формы протекают по бескрайнему верхнему морю, я не думаю ни о чём, созерцая их великое странствие.
Когда их парад утомляет меня, я поднимаю туловище, скрещиваю ноги и жду, когда в кафе у подножия произойдёт смена. В это время город тих и бездушен, только местный бродяга неподалёку от кафе встаёт с картонки и сидит взявшись за голову несколько долгих минут. Наверное, он думает о своей судьбе, о том, как жестока к нему жизнь. Кажется мне, каждый раз, когда он просыпается здесь ему сложно понять, кто он и как сюда попал. Когда же эти ответы приходят к нему, он поднимается и начинает свою стандартную разминку, которая повторяется словно по записи. Когда его тело хоть как‑то приходит в тонус, он собирает свои вещи в рюкзак и уходит прочь в неизвестность, чтобы вернуться сюда ночью, когда ухожу я. Иногда мне чудится, что он приходит на тот же холм и спускается только утром прямо перед моим приходом. Но почему‑то мне кажется, что я не должен об этом думать. И я не думаю.
Когда движение внизу становится интенсивнее, я жду, когда она выйдет из‑за аллеи тополей. Я чувствую, когда её аромат приближается и могу точно определить, сколько шагов ей осталось сделать, чтобы я увидел её. Когда её силуэт показывается мне, всё моё существо трепещет от той любви, что я испытываю к ней. Её лицо закрывают её фиолетовые волосы, она всегда смотрит вниз, будто грустит о чём‑то. Эта минута, что она идёт до дверей кафе и скрывается в них до конца дня, длится для меня вечно. После этого я могу увидеть её лишь тогда, когда её образ скользит мимо окон кафе.
Позиция 1. Заказчик
– Думаю, вы и так знаете, что такое реальность.
Голос рассмеялся. Я стоял на месте и ждал, когда он утихнет и, наконец, проведёт меня по этой лестнице туда, куда я должен был прийти. Хоть я и встречался с достаточным количеством странных вещей, но всё ещё не привык к обилию подобных изобретений. Не так давно мы стали заимствовать эти технологии из вселенных тех или иных личностей, но, тем не менее, я уже переставал удивляться их странностям и функциональностью. Переставал, но не перестал. По ряду этих и прочих причин, эта лестница и дверь вызывали во мне лишь отвращение к тому, кто решил установить их в своём доме, очевидно только ради того, чтобы продемонстрировать своё богатство и власть.
Все хитрости науки, полученные из миров великих умов, использовались в основном в целях хвастовства. Не так многое имело практическую ценность, так что всеми этими «чудесами» пользовались только коммерческие организации и тщеславные олигархи. Посещая какой‑либо банк или развлекательный центр, ты имел колоссальные шансы наткнуться на что‑то типа комнаты, выйти из которой можно только когда войдёт следующий человек, или банкомат, который производил выдачу денежных наличных средств прямиком в твой кошелек. Для этого было необходимо вшить в бумажник чип и находиться в полуметре от банкомата, в противном случае материализация не срабатывала.
Коврик, который завязывает шнурки, зеркало, которое отражает твою спину без использования камер, татуировки, эскиз которых можно изменить за секунду, без всего этого простым людям жилось и так хорошо, а с учётом высоких цен мало кто мог позволить себе эти новшества. Да и некоторые из тех, кто мог, потеряли энтузиазм уже через месяц после начала новой эры. Каждое новое изобретение было подобно вспышке. Их популярность длилась не дольше, чем неудачная попытка зажечь огонь зажигалки «Zippo». Но зато как ярко…
– Ах, ладно, – наконец заговорил голос, сменив тон на более спокойный, – я не такой уж и тщеславный, как можно обо мне подумать. Стойте на месте, сейчас поднимется лифт… обычный, стандартный лифт.
Я повиновался, снизу послышался гул, ступеньки передо мной стали медленно расходиться в стороны и уже через пару секунд исподних выполз действительно обычный лифт. Его двери отворились, и я вошёл внутрь.
– Минус седьмой этаж, – произнёс голос, и я нажал нужную кнопку.
Лифт тронулся. Внутри играла приятная классическая музыка, название и композитора которой, честно признаться, я не знал. В её определении мне помогла бегущая строка, где рядом с чередующимися этажами медленно двигалась надпись – «Ludovico Einaudi – Life».
Я с удовольствием слушал её, но меня не покидало чувство, что это не совсем то, что должно играть в лифтах, как будто эта музыка и этот лифт были несовместимы. Как по мне уже давно должны были быть написаны целые альбомы, предназначенные специально для поездки в этой грузоподъёмной машине. Нет, безусловно, есть приятные мелодии, словно рождённые для этой коробки, но лично я не знаю ни одного музыканта, что занимался бы этим намеренно и на постоянной основе. Производители лифтов должны заказывать звуки, которые будут наполнять это уютное помещение. Но почему‑то никому до сих пор не пришло это в голову, все заполняют свои лифты тем, что им кажется подходящим, но ещё никто не подошёл к этому делу ответственно, а ведь здесь зарыта золотая жила.
Я медленно спустился на нужный этаж и ровно в тот миг, когда композиция подошла к концу, двери лифта раздвинулись в стороны. Думаю, это было сделано специально. Около входа стояла женщина в фартуке лет пятидесяти, на лице которой только‑только начинали прорисовываться морщинки. Она слегка поклонилась мне и молча отошла в сторону, разрешив мне таким образом пройти. Я вышел из лифта и несколько неловко кивнул ей в ответ, она улыбнулась и указала на дверь впереди. Кроме неё была ещё одна дверь чуть левее, все остальные стены бардового оттенка, обитые чем‑то бархатным, были полностью пусты. Я сделал несколько шагов, повернул ручку, потянул дверь на себя и зашёл внутрь. Ту женщину я больше никогда не видел.
Глупо было пытаться анализировать голос, говорящий со мной на лестнице, так как изменить его в наше время мог любой школьник. Это мог бы оказаться кто угодно, в независимости от пола и возраста. Я бы не удивился, если бы та мадам и разговаривала со мной на лестнице. Мне лишь оставалось надеяться на честность и доверие заказчика, который, судя по тому, что я слышал, должен быть мужчиной преклонного возраста и, как я уже видел, это действительно был мужчина преклонного возраста.
Он сидел ко мне в профиль на тёмно коричневом кресле, скрестив ноги. Напротив него стоял маленький столик со стеклянной столешницей и деревянным основанием. С противоположной от него стороны стояло точно такое же кресло. На столе располагался кувшин с жидкостью, напоминающей вино, и два пустых бокала.
Помещение было достаточно просторным, вдали был расположен фактурный камин, где медленно тлели несколько красных поленьев. Все стены были точно такого же цвета, как и при входе. Вдоль них где‑то стояли цветы на высоких подножках, где‑то шкаф с книгами, где‑то статуя женщины, пребывающей в шоке от наличия у неё рук. Освещение было тусклым, как от света свечи, но ни одного предмета излучающего свет, кроме камина, я так и не обнаружил. Примерно так в детстве я представлял себе интерьер замка вампира.
