Поднимая веки
– Там ничего нет.
– То есть вселенная рождается во время смерти?
Я мог бы ответить так, чтобы наша беседа растянулась и накренилась в сторону философии, но ответил просто:
– Да.
Он выждал достаточно длинную паузу, очевидно рассуждая на эту тему. Нечто подобное произошло и со мной, когда я впервые столкнулся с этим моментом. Это произошло на нашем первом занятии, после того, как наш наставник описал историю первооткрывателя нашей деятельности. Изначально задумка была в том, чтобы внедряться в мозг, когда он спит, да, как в том самом фильме. Но вот только с этим ничего не вышло, как не удалось и коллективное внедрение в одну вселенную. Все мы вынуждены действовать в одиночку.
Но это не самое страшное, ужас таится в том, как именно умереть. Всего лишь один нюанс, незнание которого подвергло всех «торопыг» к необратимому результату. Ведь для успешного внедрения необходим мозг без посторонних элементов. Таким образом, все, кто покончил свою жизнь с помощью каких‑либо проникающих предметов в мозг, не поддаются внешнему внедрению. Разве это не повод прекратить все войны? Если бы я задал этот вопрос вслух, я бы глубоко вздохнул, потому что ничего в этом плане не изменилось.
Но тот учёный, на мой взгляд, достоин того, чтобы заслужить уважения. Не могу представить человека, чьи яйца были бы более крепкими, чем у него. Знать о том, что его ждёт и совершить намеренное, это сильно. Он достойно отстоял своё право на смерть и защитил свои идеи. Надеюсь, в его вселенной, если она и существует, нет сожаления.
Но закономерно подумать о том, какого это быть обречённым на вечное одиночество, без возможности и без знания, что там, в реальности, всё продолжает быть и образует между собой сеть вселенных внутри нас. Безусловно, тот, кто закончил жизнь таким образом со знанием того, что мир уже открыл данные изобретения с лёгкостью может вообразить, как кто‑то из вне проникает в его мир, но это не более, чем самообман, который рано или поздно откроется перед ними и раскроет непреклонную истину их бездонного одиночества.
– Ладно, – старик нарушил молчание, – что с теми, кто был убит в голову из огнестрельного оружия?
Я не удивился. Догадка о чтении моих мыслей уже имела место быть. Безусловно, это может быть и не так, а, скажем, нечто, что сонастраивает мыслительные процессы людей, находящихся по близости друг с другом или что‑то около того. Таким образом, сам факт считывания моих мыслей мог и не быть, так как старику самому пришёл в голову этот вопрос лишь с лёгкой подачи моих мозговых процессов. В любом случае всё это не отменяло тот факт, что сейчас мне придётся объяснить ему то, о чём я подумал только что.
– Мы полагаем, что и они живут в своём мире, – начал я, – но попасть мы туда не можем, так как необходимо целостное, чистое сознание, чтобы проникнуть в голову человека. Для этого нужна не только машина времени, но и устройство, которое бы восполняло поражённые участки мозга. А это, как мне кажется, недостижимо.
– Но как же тогда люди с отклонениями, чей мозг полноценен, но не целостен, скажем, в плане памяти или иных психических аспектов…
– Верное замечание, – я поспешил исправиться, – я неточно выразился. Для проникновения необходим мозг без посторонних элементов. То есть, мы бы могли внедриться в человека, который бы умер непосредственно в момент выстрела, скажем, от страха, как это бывает с прыгнувшими с высоты. Но в этом случае смерть наступает только тогда, когда пуля уже касается головного мозга человека. А, как вы знаете, мы не можем влиять на прошлое и извлечь эту пулю. Для проникновения нужен точный момент смерти, который в данном случае определяется, но является невозможным для внедрения из‑за помехи в виде пули. Всё это касается чипов и иных хирургических новшеств, так что никакого киберпанка выше шеи, по крайней мере, массового, в будущем ждать не стоит. Но при этом, что весьма странно, если человек лишился части мозга или подвергся любого рода биологическим изменениям с его составляющими при жизни и сохранил хотя бы его элементарные функции, внедрению ничего не препятствует.
Старик задумался, а затем с недоумением произнёс:
– Не можем влиять на прошлое?
– Разве мы не говорили о времени?
Позиция 2. Образ
Я медленно поднялся и повернулся к ней передом. Я не мог так сразу взглянуть на неё, поэтому некоторое время рассматривал линии на своих ладонях, будто бы впервые задумался о хиромантии и пытался определить, сколько времени мне отведено на этой Земле. Я уже стал серьёзно воспринимать эту идею и начал делить линию жизни на равные отрезки, как вдруг она выловила мой разум из бреда возникшего смущения:
– Пора.
У меня не было выбора, кроме как поднять свой взгляд и, наконец, увидеть, как же она выглядит. Я сделал это, но не смог рассмотреть ни единого очертания её лица. Вместо привычного человеческого облика я наблюдал нечто похожее на белый шум. Я усиленно всматривался в место, где предположительно должны были находиться её глаза, но не мог пробраться сквозь эти помехи. Чёрные лоферы на изящных ногах, юбка со складками, лёгкая белая рубашка, фиолетовые волосы, вьющиеся по хрупким плечам, но лицо, как бы я ни старался, было мне недоступно.
– Почему… – произнёс я взволнованно, – почему я не могу разглядеть твоё лицо?
– Потому что ты боишься поверить в этот мир, – невозмутимо ответила она.
Я не знал, что и сказать на это, я ничего не понимал, но всем сердцем верил ей. Я всё ещё любил её, может, поэтому причинно‑следственная связь моей логики была нарушена и не поддавалась анализу. Я усиленно пытался соединить внутри своей головы то, что сейчас услышал с тем, что я знаю о том, как устроен этот мир. Ничего не выходило, словно доступ к этому был перекрыт.
– Нам пора, – вдруг произнесла она снова, – он собирается найти тебя.
– Кто он? – не понимал я.
Она промолчала, медленно опустилась вниз, обхватила колени руками, прижала их к себе и облокотила на них свою голову. Если бы я мог увидеть её лицо то, я знал, оно бы выражало тоску. Я сел рядом с ней и тихо произнёс:
– Я не могу уйти с холма, без меня некому будет наблюдать волнующее дыхание этого города.
Ветер тихо обдувал её густые яркие волосы, она дождалась, когда его ласковые касания убавят свою страсть и печально спросила меня:
– Разве ты не видишь?
– Вижу что?
– Как он исчезает.
