Серебряная река
Продолжая посмеиваться, Зейнаб спрыгнула с кровати, взяла графин голубого стекла, перелила часть его содержимого в белую нефритовую чашку, скорчила гримаску.
– Почему у нее такой забавный запах?
– Это лекарство для моей головы.
Она вернулась к кровати, протянула ему чашку.
– Ты не должен пить вино, ахи[1]. Это запрещено.
– Много чего запрещено, пташка.
Мунтадир осушил чашку. Он был плохим примером для сестры, но вчерашняя попойка, по крайней мере технически, шла на пользу его королевству.
Зейнаб закатила глаза:
– Ты знаешь, что я ненавижу, когда ты меня так называешь. Я уже больше не ребенок.
– Да, но ты по‑прежнему порхаешь повсюду, слышишь и видишь то, что не имеет к тебе никакого отношения. – Мунтадир погладил ее по затылку. – Высокая пташка, – поддразнил он ее. – Если вы с Али и дальше так будете расти, то оставите меня далеко позади.
Она снова рухнула на его кровать.
– Я пыталась его увидеть, – посетовала она мрачным голосом. – Ваджед привел кадетов из королевской гвардии на тренировку. Я пошла на арену, но абба заставил меня уйти. Он сказал, что это «неподобающе», – последние слова она добавила после паузы, обреченно махнув рукой.
Мунтадир заговорил сочувственным голосом:
– Ты взрослеешь, Зейнаб. Ты не должна находиться среди всех этих мужчин.
Зейнаб сердито посмотрела на него:
– От тебя несет вином. У тебя в постели сережка какой‑то дамы. Почему это ты делаешь, что твоей душе угодно, а я больше и носа не могу высунуть из гарема? Если бы мы вернулись в Ам‑Гезиру, я бы могла гулять, где хочу. Наша родня так все время делает!
– Но мы не в Ам‑Гезире, – сказал Мунтадир. Он во многом был согласен с Зейнаб, но сейчас не хотел обсуждать с ней архаичные традиции Дэвабада. – Здесь все устроено иначе. Люди начнут говорить.
– Ну и пусть говорят! – Зейнаб сжала пальцы в кулаки и принялась молотить по стеганому одеялу под ней. – Это несправедливо! Мне скучно. Мне даже больше не дозволяется сходить в базарный парк в Квартале Аяанле. Этот парк был моим любимым местом. Амма каждую пятницу водила меня туда посмотреть на животных. – Ее нижняя губа задрожала, отчего она теперь стала казаться младше своих тринадцати лет. – И Али тоже.
Мунтадир вздохнул:
– Я знаю, ухти. Мне жаль… – Зейнаб отвернулась, пряча слезы от брата, а Мунтадир тяжело вздохнул. – Хочешь, я тебя возьму с собой? – предложил он. – Меня никто не остановит. Мы по пути можем зайти в Цитадель и прихватить Ализейда.
Лицо Зейнаб мгновенно посветлело.
– Правда?
Он кивнул:
– Я прикажу, чтобы нас сопровождал особо малый отряд зульфикари для обеспечения нашей безопасности. Если только ты пообещаешь разобраться с болтовней Али. Иначе он, вероятно, весь день будет мучить нас рассказами об истории парка. Или о том, где они находили животных. Или еще бог знает о чем.
– Договорились. – Она снова улыбнулась, и все ее лицо засияло. – Ты хороший брат, Диру.
– Стараюсь. – Он кивнул на дверь. – А пока ты дашь мне еще поспать?
– Это невозможно. Абба хочет тебя видеть.
Настроение Мунтадира мигом испортилось.
– По какому поводу?
– Я не стала спрашивать. Он выглядит раздраженным. – Она наклонила голову. – Тебе лучше поторопиться.
– Понятно. Спасибо, что сразу же мне об этом сообщила. – Его сестра только рассмеялась, услышав его саркастическое замечание, и он вздохнул, выпроваживая ее. – Давай, гуляй отсюда, смутьянка. Дай мне одеться.
Зейнаб исчезла, и Мунтадир поднялся с кровати, ругаясь себе под нос. Он не собирался встречаться с отцом до вечера – если бы он знал, что отец позовет его в такую рань, то не напился бы вчера.
Он плеснул себе в лицо розовой воды, потом отер рот и провел руками по волосам, по бороде, пытаясь привести их в божеский вид. Он сменил свою помятую изару на крахмальную дишдашу с рисунком голубых бриллиантов и поспешил прочь, на ходу наматывая тюрбан на голову. Руки и ноги казались ему тяжелее обычного, его измученное тело противилось той скорости, с которой его вынуждали двигаться.
Добравшись в конечном счете до дворцовой арены, Мунтадир принялся подниматься по лестнице, ведущей на платформу обозрения, делал он это с большой осторожностью, ставил одну ногу впереди другой, стараясь скрывать свое похмельное состояние. Гассан был бы недоволен, если бы увидел, как его покачивает, словно новорожденного каркаданна.
Беседка, из которой открывался вид на дворцовую арену, стояла в тени под ярким тентом из золотисто‑черного шелка и густо посаженных высоких папоротников в вазонах для защиты дэвабадской королевской семьи и их преданных вассалов от безжалостного послеполуденного солнца. С полдюжины слуг размахивали пальмовыми веерами, смоченными водой. Они окунали веера в фонтан с заколдованным льдом, а потом принимались обмахивать затененное пространство.
Мунтадир, тяжело дыша, остановился перед тканой аркой, он втягивал в себя воздух с привкусом дымка благовоний, пытался угомонить колотящееся сердце. Вязкая горечь наполняла его рот – вино, выпитое вчера вечером, давало о себе знать. Впрочем, это не имело значения. Как бы идеально он ни выглядел, Гассан видел его насквозь. Его отец взглядом мог вскрывать человека, анатомировать его, пока тот корчился, словно червяк. И этот взгляд он довел до совершенства, обращая его на старшего сына.
По крайней мере, сегодня Мунтадир сможет нейтрализовать его некоторой полезной информацией. Он взял себя в руки и откинул в сторону тонкую ткань на входе.
Свет, заставивший его поморщиться, проникал сюда через шелковый тент пятнистыми лучами. Голоса в беседке, лязг и шипение зульфикаров внизу и изысканная музыка, издаваемая двумя лютнями, – все эти звуки соревновались между собой: какому лучше удастся усилить пульсации в его голове. Он увидел впереди отца, сидевшего на парчовой подушке, взгляд его был устремлен на арену внизу.
Мунтадир двинулся было к нему, но не прошел и половины расстояния, отделявшего его от отца, как на его пути неожиданно возник молодой дэв. Мунтадир от неожиданности отскочил назад и едва сохранил равновесие.
– Эмир Мунтадир! Мир вам! Я надеюсь, вы прекрасно проводите утро!
[1] Братец (араб.).
