Стоящие свыше. Часть VII. Полутысячелетняя дань

– Меня зовет мой добрый дух… Вечный Бродяга… Йока Йелен, – сказала она, отступая от постели и путаясь босыми ногами в перинах.

Крапа не думал об этом как следует, не до того ему было, и для девочки это стало полной неожиданностью – уж ее голова точно была занята совсем другими мыслями.

– Я не могу ему отказать, я не могу не ответить! Если я не отвечу, он может погибнуть! – в отчаянье прошептала она. – Это будет подлость, понимаете? Он спас меня вчера…

– Не надо ему отказывать ни в коем случае. – Крапа поднялся. – Пойдем. Я разбужу экономку, она побудет с Волче.

– Но… Но ведь тогда все поймут, где я…

– Ничего страшного. Мне бы все равно не удалось долго тебя скрывать. Я думаю, в Особом легионе уже знают, что ты у меня. Пойдем.

Крапа вывел ее на крышу через чердак. И когда она поднималась по приставной лестнице впереди него, он заметил, как сильно сбиты маленькие белые ступни…

– Вам лучше остаться на чердаке, – сказала Спаска, оглядевшись.

– Почему? – Крапа опасался, что на наклонном скате ее надо будет поддержать, подстраховать. – Ты не боишься высоты?

– Вас может задеть вихрем. Я, конечно, могу разрушить башню Правосудия или храм Чудотвора‑Спасителя, но ведь тогда у вас будут неприятности, верно?

Крапа усмехнулся:

– Верно…

– Я лучше очищу небо над Хстовом. И постараюсь не упасть.

– Завтра же сделаем на крыше ровную площадку с поручнями… – пробормотал Крапа.

– Поручни сломаются. А сейчас я постараюсь не своротить трубу… – Она улыбнулась. – Спускайтесь. Не бойтесь за меня.

Крапа пожалел, что не увидел этого зрелища… Он слышал только страшный вой ветра в трубе и представлял, как над Хстовом поднимается вихрь и тянется к небу, – он видел вихри Спаски над замком. И вихрь этот видно далеко за стенами города Храма, со всех трактов, из окрестных деревень. Завтра, когда над Хстовом поднимется солнце, Надзирающим придется туго: ну как убедить людей в том, что колдуны несут этому миру зло?

Ветер замолкал и выл с новой силой (Крапа в самом деле опасался за крепость печных труб на своей крыше), к нему примешивался шум внизу, на Столбовой улице, – в чердачное окно стали видны мечущиеся факелы, слышался топот ног, звон подков – к особняку примчался конный армейский разъезд, за ним подоспели и гвардейцы. С улицы никто не видел Спаску – только ветер, который она поднимала. Крапа не сразу понял, почему вдруг стали так хорошо видны глубокие провалы улиц, открытое пространство площадей, фигурки людей без факелов, почему так легко отличить белые армейские плащи от синих гвардейских. Почему на соседних крышах можно разглядеть каждую черепичинку. И только потом догадался: луна. Она светила ему в спину, но сквозь ползшие по кругу облака проблескивали звезды…

Спаска уже спускалась на чердак, а облака ползли и ползли по небу в разные стороны, обнажая непривычное блестящее небо. Хстов шумел, как утром праздничного дня, и факелы погасили – они мешали разглядывать расходившиеся тучи над головой.

На предпоследней ступеньке девочка оступилась, и Крапа подхватил ее на руки – у нее не было сил даже обхватить его за шею.

– Простите, – прошептала она. – Такое бывает, это скоро пройдет… Надо просто отдохнуть немного… Я посижу, и все пройдет.

Крапа снова взглянул на ее сбитые ступни и ничего не сказал, плечом открывая дверь на лестницу. Было бы жестоко отнести девочку в спальню, но его вдруг смутила ее безобразная арестантская рубаха – как он раньше не подумал, что о девочке тоже надо позаботиться?

Экономка, застывшая на стуле возле постели Желтого Линя, поднялась им навстречу, на лице ее не было ни вопроса, ни удивления, хотя шум на улице не стихал.

– Нельзя ли приготовить девочке ванну? – спросил Крапа – он всегда побаивался своей экономки.

– Разумеется, – ответила та, и по глазам было видно: ее удивляет, почему Крапа не отдал этого распоряжения раньше.

– И… если возможно… нет ли у тебя чистых чулок и какой‑нибудь обуви, подходящей по размеру?

– Найдется. И чистая рубаха, и несколько юбок. – Крапе показалось, что экономка прячет улыбку. – И я думаю, что спать на полу, пусть и на перинах, молодой знатной девушке не пристало.

– Я вовсе не знатная девушка… – слабо улыбнулась Спаска. – Я ею только притворяюсь.

– Уж я‑то отличу простолюдинку от знатной особы… – проворчала экономка, выходя.

Крапа усадил Спаску в кресло и придвинул его поближе к постели, чтобы она не выворачивала шею, стараясь взглянуть на Желтого Линя, – тот дремал, и дыхание его было спокойным.

– Я хотел спросить тебя, – начал Крапа вполголоса.

– Да? – Она повернула к нему голову.

– Как ты догадалась, что вместо ветра можно превращать энергию в… «невидимый камень»?

– Это Волче придумал называть удар чудотвора невидимым камнем… – Она улыбнулась и с нежностью посмотрела на постель.

– Откуда ты знаешь? – удивился Красен.

– Мне рассказал Славуш. Это он научил меня кидать «невидимые камни». – Спаска вдруг взглянула на Красена с недоверием. – Вы ведь не выдадите его, правда? В замке никто не знает, что он… чудотвор, только я. Еще Свитко знал, но он умер.

Крапа сначала не понял ни ее вопроса, ни ее недоверия, предполагая, что Сребряну все равно, выдаст его Крапа или нет. И только подумав немного, догадался…

– Еще татка знает, – добавила Спаска. – Давно уже. Ему Волче рассказал про невидимый камень, и татка догадался.

– Он… жив? Славуш жив?

– Да. Но он не может ходить, у него позвоночник перебит… Милуш ничего не смог сделать.

– Вот как? – Крапа опустил голову, не зная, радоваться ли этому известию. – Я этого не знал.

И когда же это Желтый Линь рассказал Живущему в двух мирах о «невидимом камне» Праты Сребряна? Неужели они знакомы так давно?

Экономка вскоре увела Спаску купаться, и Крапа пересел в кресло возле кровати. Он вдруг почувствовал себя беспомощным и испугался этой беспомощности: если сейчас парню станет хуже, он, Крапа, ничего не сможет сделать!

Словно в ответ на его беспокойство, Желтый Линь приоткрыл глаз. Взгляд его был мутным, отрешенным, полным опиумного дурмана. Если бы не уверенность в том, что парень ничего потом не вспомнит, Крапа промолчал бы.

– Скажи, ты ведь не веришь теперь, что я злой дух, отнимающий у людей сердца? – спросил он тихо, глядя в затуманенный опием зрачок.

Желтый Линь опустил веко – как будто кивнул.