Тайный дворец. Роман о Големе и Джинне

Они вместе прогуливались по дорожке, огибавшей детскую площадку в Сьюард‑парке: после того памятного лета, когда Хава прислала ей лед, они стали встречаться там раз в несколько месяцев. Место встречи выбирала Анна; она по‑прежнему побаивалась Голема, и в общественном месте встречи давались ей легче. Кроме того, это было возможностью показаться на людях в обществе добропорядочной женщины. Мамаши с колясками смотрели, как они идут рядом, вполголоса обсуждая что‑то серьезным тоном, и гадали, о чем вообще могут говорить друг с другом две столь разные женщины. Некоторые высказывали предположения, что овдовевшая миссис Леви в отсутствие собственной семьи взвалила на себя общественную обязанность вернуть незадачливую мисс Блумберг на путь добродетели. Жизнь Анны и впрямь начинала, пусть и потихоньку, налаживаться. Она устроилась на работу в новую прачечную, где ей платили достаточно, чтобы она могла позволить себе снять небольшую квартирку на четвертом этаже, в которой имелись не только открывающиеся окна, но и выход на пожарную лестницу. Кое‑кто из ее старых знакомых теперь даже здоровался с ней при встрече на улице.

– Ну, пожалуй, я замечала, что покупатели на нас глазеют, но воспринимала это как нечто неизбежное, – отозвалась Голем. – К тому же я была единственным исключением, так ведь? Мо меня не выбирал, он взял меня на работу из уважения к покойному равви Мейеру. Будь у него выбор, он дал бы мне от ворот поворот.

– И наказал бы самого себя, потому что его процветание – целиком и полностью твоя заслуга, – фыркнула Анна. – Да ты сама посуди, – сказала она, видя, что на лице Голема отразилось сомнение. – Где бы он был без тебя? Сколько противней отправляется в печи в среднем за день?

– Тридцать пять, – без заминки отозвалась Голем.

– До твоего появления их было в лучшем случае две дюжины. Та же витрина, те же очереди, только теперь они продают в полтора раза больше выпечки. Разница в тебе. – Она покосилась на спутницу. – Он тебе хотя бы прибавку к жалованью дал за всю ту дополнительную работу, которую ты тащишь на своем горбу?

– Пятьдесят центов в день.

Анна выразила свое мнение о щедрости Мо, снова фыркнув, но тут дорожка повернула, и вниманием молодой женщины всецело завладела маленькая фигурка на детской площадке для мальчиков: темноволосый малыш с ангельским личиком забрался на верхнюю перекладину качели и устроился там, болтая ногами в дюжине футов над не успевшей еще до конца оттаять землей.

– Нет, этот ребенок смерти моей хочет, – пробормотала Анна, и в сознании ее промелькнул пугающий образ: Тоби, проснувшийся рано утром, вырывается из рук матери, охваченный паническим страхом.

– Ох, Анна, – вздохнула Голем. – Опять кошмары?

Анна кивнула.

– Он не хочет говорить со мной о них. Или не может. Это несправедливо, Хава. Он же совсем еще малыш! За что ему все это?

– Возможно, со временем он их перерастет, – произнесла Голем. – Или расскажет о них тебе, когда станет постарше.

– Ты просто говоришь мне то, что я хочу услышать.

– Но это еще не значит, что это неправда.

– Может, значит, а может, и нет, – буркнула Анна, и Голем почувствовала, что та приготовилась переменить тему. – Ты‑то сама как? Как переносишь зиму?

– Теперь, когда потеплело, уже лучше.

Она бросила взгляд на деревья, ветви которых были уже окутаны зеленоватой дымкой первых почек.

– А Ахмад?

Голем с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться тому нарочито нейтральному тону, которым молодая женщина произнесла его имя; непродолжительное знакомство Анны с Джинном приятным назвать было никак нельзя.

– С переменным успехом. Я думаю, он зиму переносит почти так же тяжело, как я, только не желает признавать этого.

Ей вдруг захотелось рассказать Анне о том, что случилось тогда на катке. После этого фраза «У меня хватит ума спрятаться от дождя» время от времени случайным образом всплывала у нее в памяти как секрет, который не предназначался для ее ушей.

– Но он держит свое слово? – уточнила Анна. – Не нарушает?

Голем бросила на нее вопросительный взгляд.

– Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. А почему ты спрашиваешь?

– У тебя такое выражение лица, как будто ты пытаешься в чем‑то себя убедить.

– А, это потому, что в последнее время мне кажется, что он несчастен. Не из‑за меня, ну или, по крайней мере, я так думаю. Я просто боюсь, что он скучает по своей прошлой жизни и сравнивает то, что у него есть, с тем, что он потерял. Мне хочется, чтобы он был доволен, но я не знаю, что ему нужно.

– Ну разумеется, он сравнивает свою нынешнюю жизнь с прошлой – ему ведь много сотен лет, разве не так?

Она произнесла это небрежным тоном, каким могла бы рассуждать о возрасте кого угодно другого, но от Голема не укрылась промелькнувшая у нее в сознании болезненная мысль: Подумать только, какая долгая жизнь!

– Лет двести, я думаю.

– Ну так вот. Для него пять лет – все равно что одно мгновение. Так что погоди немного, прежде чем бросаться все исправлять.

Голем вздохнула.

– Ты права. Но как же сложно не терять терпения! Да, кстати – мне удалось благополучно ускользнуть от попытки Теи свести меня с очередным женихом. Расширение пекарни заставило ее забыть об этом.

Губы Анны скривились.

– Что ж, во всем можно найти положительную сторону.

– Жаль, нельзя отправлять всех ее холостяков прямиком к тебе, – нерешительно произнесла Голем.

– Если бы они позарились на меня, я не захотела бы иметь с ними ничего общего.

– Анна!

– Я всего лишь шучу, Хава.

– Это неправда.

Анна вздохнула, сознаваясь в собственной лжи.

– Ладно, это все равно не имеет никакого значения. Я не могу пойти на такой риск.