Танец над бездной

В итоге своей речью Гней Лентулл только разжёг больше ненависти среди собравшихся. Уходя с собрания, он в предвидении опасности направился к зимнему лагерю, где его окружили мятежники. Мятежники спросили, куда же он так торопится, уж не к императору ли или к сенаторам, чтобы и там помешать легионам в осуществлении их надежд; вслед за тем они устремились на него и начали кидать в него камнями. Раненый брошенным камнем, обливаясь кровью, он был уже уверен в неизбежной гибели, но его спас Максимилиан подоспевших к нему на помощь из числа новоприбывших легионеров.

Не удержавшись, Максимилиан, обратился к нападавшим:

– Где конец раздорам? Или вы может присягнете Перценнию и Вибулену? Перценний и Вибулен будут выплачивать вам жалованье, а отслужившим срок раздавать земли? Или они возьмут на себя управление римским народом? Не лучше ли вам, первыми заявить о своем раскаянии?

Вопросы, обращённые к бунтовщикам, заострили их внимание на мысли о том, что сплоченность воинов в повиновении и верности императору – есть залог безопасности, силы и неуязвимости всей Римской империи. Мятежники отступились от Гнея Лентулла.

На следующий день в лагерь прибыл Германик. Свою речь перед мятежниками он начал с прославления Августа, затем перешёл к победам и триумфам Тиберия, в особенности восхваляя те из них, которыми тот отличился в Германии вместе с этими самыми легионами. Далее он превозносил единодушие всей Италии, верность Галлии: нигде никаких волнений и раздоров. Это было выслушано в молчании или со слабым ропотом.

Потом он заговорил о поднятом ими бунте:

– Где же безупречность былой дисциплины? Куда пропали ваши трибуны, куда – центурионы? Вы все обнажаете свои тела, укоризненно показываете рубцы от ран, следы плетей, но вы войны, а хорошие воины совершенствуются в своём мастерстве, только лишь приобретая шрамы в бою! Вы наперебой жалуетесь и жалуетесь на изнурительность службы, тогда мне хочется задать вопрос: где былая доблесть и выносливость римских воинов, позволившая Риму превратиться из неприметного сельского поселения в огромную империю, или теперь римские легионы состоят из плаксивых и незрелых девушек? – Германиком была взята явно неверная тональность общения с воинами. – Вы упоминаете заготовку сена, строительного леса и дров, но всё это вызывается действительной необходимостью и изыскивается для того, чтобы не допускать в лагере праздности!

В ответ из толпы доносились возгласы:

– Мы служим по тридцати лет и больше!

– Божественный Август завещал нам деньги, где они? Когда Тиберий раздаст деньги нам?

– А может Германик будет лучшим императором? Германик, – кто‑то с ехидством обратился к нему из толпы, – если ты захочешь достигнуть верховной власти, мы поддержим тебя!

Тут Германик, как бы запятнанный соучастием в преступлении, стремительно соскочил с трибунала. Ему не дали уйти, преградили дорогу, угрожая оружием, если он не вернется на прежнее место, но он, воскликнув, что скорее умрет, чем нарушит долг верности, обнажил меч, висевший у него на бедре, и, занеся его над своей грудью, готов был поразить её, если бы находившиеся рядом не удержали силою его руку. Однако кучка участников сборища, толпившаяся в отдалении, а также некоторые, подошедшие ближе, принялись всячески побуждать его все же пронзить себя, а воин по имени Калузидий протянул ему свой обнаженный меч, говоря, что он острее. Эта выходка показалась чудовищной и вконец непристойной даже тем, кто был охвачен яростью и безумием. Воспользовавшись мгновением замешательства, приближенные Германика увлекли его с собою в палатку.

Максимилиан, подталкиваемый Гнеем Лентуллом, выступил вперёд, обратившись в собравшимся:

– Все ваши требования должны быть удовлетворены! Ежедневная плата должна составлять динарий в день! После шестнадцатилетнего пребывания в войске вас должны увольнять! Вознаграждение отслужившим свой срок, нужно выдавать на месте и только наличными! – Многие из мятежников не ожидали услышать согласия с их требованиями, поэтому среди легионеров произошло замешательство, многие стали переглядываться, не понимая как реагировать на призывы оратора, более смелые воины стали бросать положительные отклики на заявление Максимилиана. – Чтобы повысить ваше жалованье, поднимем сборы с провинций, пускай Германия, Испания, Азия и Африка платят больше за римское владычество! Возрастёт риск восстаний со стороны населения провинций, ну и что! Перебросим вас подавлять восстания, тогда вам некогда будет жаловаться! Иначе, откуда в государственной казне возьмутся деньги для увеличения вам жалованья? – Реакция на слова оратора у бунтовщиков была разрозненной, среди одних легионеров возникла внезапная тишина, среди других смутный ропот, угрожающие возгласы лишились прежней дерзости и в большинстве своём стихли, оратор, воспользовавшись общим временным успокоением, продолжал. – Пускай император Тиберий отсрочит планы по прокладке новых дорог, строительстве мостов, постройке новых общественных зданий и кораблей! Римлян задушила проблема высоких ростовщических процентов при взятии денег в долг, от того многие обнищали, отдав свои земли и кров, чтобы расплатиться с займодавцами! Народ просит помощи у императора, Тиберий готов выделить сто миллионов сестерциев, чтобы раздать их взаймы на три года без процентов, а теперь эта мера под вопросом с учётом вашего мятежа. Среди ваших самых близких и дорогих вам людей есть должники, которые устали влачить бремя долгов от несправедливо высоких процентов?

В толпе возникло единичное восклицание:

– Увеличьте моё жалованье, тогда я помогу своему родственнику расплатиться с долгами!

Эта реплика вызвала возмущения:

– Т‑с‑с, не мешай говорить!

Максимилиан продолжал:

– Пагубна строгость, а снисходительность – преступление; уступить во всем воинам или ни в чем им не уступать – одинаково опасно для государства! Дайте Германику время сформулировать предложения для вас!

Воины почувствовали, что от Максимилиана исходила попытка разрешить конфликт с позиции удовлетворения части требований воинов, они прислушались к нему.

В толпе прокатилось эхом:

– Дайте время…

– Даём время Германику …

Максимилиан вспомнил, у Германика в военном лагере находилась его беременная жена Агриппина и малолетний сын, который был здесь рождён и вскормлен в палатках легионов. Стремясь привязать к сыну простых воинов, его часто обували в солдатские сапожки. Солдатам нравилось, что у полководца в лагере находилась жена с ребёнком, так он казался ближе к простому народу и внушал уверенность в непобедимости римских легионов, ведь в противном случае, стал бы он ставить под удар безопасность своей семьи? В условиях восстания, жена и сопровождающие её слуги, обливаясь слезами, собирались в дорогу, нужно было покинуть небезопасное место.

После произнесения речи Максимилианом, Германик с ближайшим окружением удалились для принятия решения, за ними проследовал наш герой.

Максимилиан позволил себе обратиться к Германику: