Твоя капля крови
Скрывать не было смысла. Стефан кивнул. Отец молчал все время, пока промывал рану, пока рылся в серванте среди пыльных бутылей, склянок и остатков сервизов разных эпох, разыскивая флакон с бальзамом. Стефан, откинувшись на спинку кресла, глядел в темные недра серванта – там тоже оставалось все по‑прежнему, только в детстве все казалось куда более таинственным. Думалось, что там прячут сокровища, и никогда не хватало времени разглядеть их по‑настоящему.
Может быть, это и есть сокровища. То, что привязывает к дому сильнее, чем прибитый над дверью герб. Прохудившийся серебряный кубок, из которого пил еще князь Филипп; молочник с отбитой ручкой, оставшийся от когда еще умершей тетки Цецилии, трофейный остландский кинжал, которым теперь и бумагу не порежешь. Свадебная посуда, из которой угощались молодые Юзек Белта и его супруга…
Отец нашел наконец флакон, откупорил. Запах был знаком с детства: Стефан всегда считал, что средство сделано из дохлых улиток или чего похлеще. Князь Белта сухо сказал не воротить нос, ухватил сына узловатыми пальцами за плечо и быстро нанес бальзам на рану. Когда‑то, если Стефану случалось расшибить коленку или свалиться с дерева, отец вот так же, без церемоний, усаживал его в кресло, отчитывал и бинтовал колено или смазывал ободранную руку.
– Простите меня, – вырвалось вдруг. Стефан сам от себя не ожидал, но, сказав, понял: только эти слова и правильны. – Простите меня, отец.
Старый князь на секунду застыл, рука комкала платок.
– Матерь с тобой, мальчик. – Он быстро сотворил знак над головой Стефана. – Ну что ты…
Отошел к серванту, чтоб поставить флакон на место, засуетился, зазвенел стеклом. Молочник тетки Цецилии покатился на пол, чудом не разбился. Сама Цецилия взирала на это с густого черного фона, поджав бледные губы. Стефан поднялся было, чтоб помочь.
– Сядь! – прикрикнул старый князь. – Ранен, вот и сиди. Уж как‑нибудь без тебя управлюсь.
Стефан с благодарностью опустился обратно в кресло. Закрыл глаза. Часы заскрипели и тяжело, с длинным эхом отбили семь. По легкому запаху дыма он догадался, что отец задул свечи. Почувствовал, как его укрывают накидкой; отцовская рука коснулась щеки.
– Ну? Спишь?
Ответить не хватило сил.
Службу Матушкину Стефан позорно проспал. Отец, уходя, закрыл ставни, но по гулкой тишине в доме было ясно, что все уехали в храм. Боль почти прошла, да и жажда тоже. Стефана охватило щекочущее чувство вседозволенности, сохранившееся с детства, с тех редких дней, когда ему случалось остаться в кабинете одному. Он толкнул скрытую за портьерой дверь в библиотеку. Старая, потрескавшаяся земная сфера пылилась на окне, разноцветные пятна света, осевшие с витражей, рисовали на ней новые континенты. В шкафах – от пола до потолка – толклись, теснились книги. Это была едва четверть всего книжного собрания, остальное – в городском палаце… то бишь в палаце коменданта столицы. И сохранилось ли здесь то, что нужно, – поди узнай…
Набрав стопку книг, он вернулся к себе в комнату и несколько часов, не отрываясь, перелистывал один том за другим, чихая от накопившейся меж страницами пыли и отчаиваясь постепенно найти необходимое.
…От превращения в вампира помогает «отчитывание», то есть чтение вслух Священной Книги возле гроба умершего в течение трех ночей после смерти. Пятки покойного можно разрезать и сунуть под кожу иглу или иной острый предмет, чтобы ему было сложно ходить по земле. Дорогу от кладбища до дома также рекомендуется посыпать маковым семенем: вампир начнет собирать его, а тут и петухи пропоют. Кроме того, помогают чеснок, боярышник, шиповник, огонь лампады…
– Тьфу ты, – выругался Стефан, захлопнув фолиант. Нет, вряд ли он так найдет что‑то стоящее, надо идти на поклон к пану Ольховскому… Спросить, например, откуда они знали, как помогать ему при приступах. И где взяли рецепт эликсира. И как вышло, что никто не болтал о странной женитьбе князя… а если и болтали, то ездили к нему все равно.
По меньшей мере в Книге семей он не отыскал герба с солнцем – ни у Стацинских, ни у любой другой фамилии. И ни один из найденных церковных орденов тоже не носил такой эмблемы.
Из‑за раны Стефану не сиделось на месте, хотелось двигаться, что‑то делать. Он убрал книги на место, без цели побродил по дому. Больше всего ему хотелось поговорить со Стацинским – но неловко беспокоить раненого, да и тот, скорее всего, спит. В конце концов он велел запрячь коня и принести цветов. Самое время ее навестить.
Погост был мирным, аккуратным, ухоженным. Тихие дорожки, светлые кружевные домики склепов, белые поминальные деревья. И застывшая посреди фигура Доброй Матери. И ничего нет страшного, чтобы прилечь здесь и отдохнуть, утомившись от жизни…
«Вот только тебя, скорее всего, будут хоронить за оградой…»
Он думал, что один на кладбище, пока не увидел знакомую спину. Марек стоял у склепа, склонив голову, и, кажется, что‑то рассказывал. Стефан замедлил шаг, но поздно: брат осекся и обернулся.
– Ну и что ты здесь делаешь? Ты должен лежать дома…
Белта отмахнулся:
– Ты же знаешь, как на мне заживает…
Рана еще болела, но даже на лошадь он взобрался без труда.
– Мы… мы давно к ней не приходили, да?
Стефан сложил у склепа охапку свежих цветов и вспомнил почему‑то, что никогда не звал ее матерью. Всегда – Катажиной, даже когда не знал еще, что не сын ей. Впрочем, и Марек звал ее так… но Марек все за ним повторял.
– А они?
– Служба кончилась. Я тоже на нее не пошел, но меня и не ждали.
Стефан кивнул. Не хватало еще, чтобы стали судачить о давно умершем сыне князя Белты, который внезапно воскрес и появился на храмовой скамье.
– Я хотел навестить Катажину.
Марек опустил голову и глядел, как ветерок теребит цветы. Будь Катажина жива – теперь бы ахала и всплескивала руками на Стефанову рану; а то и на дуэль бы не пустила. Он скучал по ней, но знал, что брат скучает больше. Оттого и отошел сейчас – бродил по тропинкам, рассеянно глядя на плиты и усыпальницы, и после бурного утра ощущал необычный покой – будто часть той безмятежности, что дарована мертвым, снизошла и на него. Стефан миновал было скромный склеп с горестно застывшим ангелом, но остановился посреди дорожки, вернулся посмотреть.
«Семья Стацинских, – гласила полустертая надпись. – Дело утешает в горе».
То ли семейный девиз, то ли последнее напутствие для живых… Стефан опустился на колени, раздвинул траву, читая имена. Последний усопший лежал здесь без малого семьдесят лет. Значит, отец и братья юного дарования похоронены не здесь… если вообще осталось что хоронить после той бойни. Однако же странно, что усыпальница у Стацинских здесь: насколько он знал, жили они в Волчьей Воле, а это в доброй сотне миль, там большая церковь и свой погост…
