Тюльпинс, Эйверин и госпожа Полночь

Там клубился ароматный пар, на плите кряхтел чайник и мелкие кастрюльки, духовка позвякивала, сообщая о готовности пышного хлеба. Энннилейн, раскрасневшаяся, уставшая, и совершенно счастливая, носилась от плиты к столу, а оттуда к чистым тарелкам, а от них – к ящичкам со специями и обратно.

– Проходи, проходи, милая! – толстушка улыбнулась так ласково, что Эйверин захотелось ее обнять. – Ну, получилось? Ты совсем наша? А чего на тебе лица нет?

Эйви поежилась: она все еще ощущала ледяной взгляд лиловых глаз. Она не привыкла жаловаться, но любопытство взяло верх над ее гордостью:

– Эннилейн, а кто такой господин Дьяре? Глаза у него…

– Да‑да, глаза у Дьяре жуткие, с этим трудно спорить, – Эннилейн хохотнула. – Ты не бойся его, – женщина понизила тон. – Мне кажется, он просто ревнует Даду к тебе.

– Он – муж госпожи? – Эйви вскинула брови. – Я не хотела причинять никаких неудобств…

– Ой, что за глупости ты говоришь? – Эннилейн махнула пухлой рукой на девочку и достала из блестящего таза подошедшее тесто, – Не господин он. Не из бедных, конечно, поэтому тебе следует обращаться к нему «мистер», но и за душой у него ни клочка земли, не может он называться господином. – кухарка обмакнула руки в желтое пахучее масло и принялась вымешивать тесто. – А потому нет у него права брать в жены нашу госпожу. Он ее старый друг, я даже не знаю, сколько лет они знакомы. Он приехал к нам, кажется, лет восемь назад… Да, точно. Точно восемь! – Эннилейн шлепнула кусок теста на столешницу и принялась его раскатывать. – Тогда только начались первые проблемы с Бэрри. Понимаешь, Бэрри, сын госпожи… Никогда ему ничего не нужно было, ни любовь материнская, ни тепло. На деньги ее только стал заглядываться, как подрос, вот оно как. Дьяре хотел помочь воспитать мальчишку, а получилось…То, что получилось. Вот так вот. – Эннилейн отерла плечом пот со лба и заправила под чепчик выбившиеся волосы. – Да только любит Дьяре нашу госпожу больше жизни, слово тебе даю. А у нее со здоровьем худо в последнее время, так он теперь злится на каждого, кто с ней хоть на минутку дольше, чем он проводит. Вот скоро она за медом уедет, – Эннилейн с силой надавила на тесто. – Бал, будь он неладен. Дьяре вообще на стену полезет. Он всегда сам не свой, когда она уезжает…А тут ты еще, мышонок, – Эннилейн улыбнулась. – Госпожа три дня от тебя не отходила, пока ты спала. Куда уж ей было до Дьяре…

– Эннилейн, я спала три дня? То есть, я пришла к вам, поела, помылась и уснула на три дня?!

– А что, милочка, ты такой уставшей казалась, такой серенькой…Уж точно тебя туман ночью не цеплял? Господин Бэрри иногда с дружками ездит по ночам, хоть и в закрытой карете, да все равно цвет лица у него такой же бывает, как и у тебя.

Эйви сглотнула. Конечно, не спала она несколько суток, не ела. Но не повод же это безобразно проспать целых три дня? Интересно, что с маленьким Хайде? Смогли ли ребята найти хотя бы его тело?

– Милочка, слышишь меня?

Девочка подняла глаза на Эннилейн, и та дрогнула.

– Прости, Эннилейн. Я знаю, что у меня злой взгляд.

– Да, есть в вас с Дьяре что‑то жуткое. Специально, что ли, госпожа выбирает именно таких?..

В углу кухни затрезвонил настенный колокольчик и Эннилейн побелела.

– Бэрри зовет. Помоги мне, вон ту глубокую тарелку с мясом бери, ага, вот так, я пока хлеб нарежу, а ты брусничный соус, пожалуйста, налей в стеклянную пиалу. С пирожного сними вишню, он ненавидит вишни. Кофе наливай черный, доверху. Так, хорошо. Ох, милочка, ты же не знаешь, чем мы живем? Госпожа Кватерляйн ездит с проводником за чудным медом в Одиннадцатый. Только она умеет выбирать самый лучший, да самый вкусный. Вот так вот. От нас по всему городу мед идет, а знаешь, сколько его нужно будет на всю зиму? Ох, так много, что и не представить. А тут еще бал у госпожи Полуночи, который бывает раз в три года. Слышала же о нем, да? О нем все знают. Так вот Полуночи непременно подавай литров десять самого лучшего рубинового меда…Такой только наша госпожа доставать умеет. Так вот о чем я говорю, – Эннилейн мученически прикрыла глаза, слыша, как надрывается звоночек. – Госпожа наша скоро уедет, не меньше чем на неделю. И мы останемся одни с Бэрри. Вот тут‑то ты поймешь, что глаза Дьяре – сущий пустяк.

 

Глава четвертая, в которой Эйверин приходится торговать медом

 

 

У Эйви дрожали руки так, что их сводило судорогой. Прервавшийся вдох застрял вверху глотки, льняное платьице давно пропиталось потом.

Подобный ужас она испытала лишь однажды, девять лет назад. Когда в семью ее пришло горе, а снежный Кадрас перестал быть уютным домом. Но тогда она была шестилетней малюткой, привыкшей к теплу и счастью, не знавшей никаких невзгод. Сейчас же, когда тело ее стало сильнее, а душа зачерствела, страх удивлял Эйверин. Сама возможность до такой степени чего‑то бояться пугала ее до исступления.

Закусив верхнюю губу и гневно сдвинув брови, она еще раз спросила:

– Этот липовый?

– Без‑дар‑на! – мистер Дьяре подскочил с плетеного кресла‑качалки и отошел к узкому окошку. Он украдкой усмехнулся в седеющие усы, видимо, забавляясь горячностью девчонки.

Эйви ненавидящим взглядом осмотрела баночки: матово‑белые, почти прозрачные, лимонно‑желтые, янтарные, огненно‑красные, древесно‑коричневые, золотые с медным отливом и даже черные. Никогда она бы не подумала, что запомнить несколько видов меда будет так сложно.

– Как ты собираешься торговать, если сама понятия не имеешь, что продаешь? Ты не можешь запомнить даже элементарных вещей!

– Если вы перестанете делать это, то я запомню все гораздо быстрее, – буркнула Эйви.

– Это?– мистер Дьяре развернулся на каблуках и широко улыбнулся.

На щеках его появились ямочки, которые можно было бы назвать очаровательными. Но глаза, по‑прежнему жуткие и неживые, все портили. Эйверин почему‑то вспомнила об аметистовом ожерелье, что дарил ее отец матери на день рождения. Тогда этот лиловый камень показался ей таким красивым, чарующим. А сейчас от лилового цвета ее тошнило.

– Ну? Я жду. Что это?

– Вы сами знаете, что. – Страх вновь стиснул костлявыми пальцами сердце девочки, дышать ей стало труднее, но она и не подумала отвести взгляд.

– Это? Ты имеешь ввиду это? – широкая улыбка мистера Дьяре теперь напоминала оскал, но Эйверин не сдавалась. А сердце ее разгонялось и разгонялось, вдохи становились мельче и реже. Перед глазами поплыли темные пятна, и она безжизненно обвисла на стуле.

– Эй, эй, ты чего?! – мистер Дьяре кинулся к девочке и стиснул в полных ладонях ее узкое лицо. – Смотри в мои глаза, – велел он.

И Эйверин, погрязшая во тьму, уловила его голос. Она с трудом подняла тяжелые веки, пытаясь сосредоточиться на глазах мужчины. На этот раз они оказались не лиловыми, как закат перед приходом хищного тумана, а лазурными, как вода в Кадраском озере.

– Эйверин, – ласково попросил он. – Ты вернешься сейчас, слышишь? Страха больше нет. И не будет. Я обещаю.