Тюльпинс, Эйверин и госпожа Полночь

Уверенность, что Хранитель, если уж он и есть, зол и глуп, не покидала Эйви. Вот уже пятый год она жила на улице, и видела, что защиты хватает не всем, а уж заботы и подавно. Беднякам нужно добиваться всего упорным трудом и непомерными усилиями. Хочешь есть? Дерись или воруй. Можешь, конечно, еще честно работать, но никто не обещает, что за твой труд честно заплатят.

Хочется спать? Ищи ночлег, клянчи, сбивай колени в кровь. Не спрячешься вовремя – спи под мостом, и тогда туман тобой знатно полакомится. Даже чистой воды в треклятом городе почти не достать – выпьешь хоть глоток из общественного колодца и тут же сляжешь с болью в животе.

У бедняков оставалось только два способа сбежать от своей тяжелой доли: либо в могилу, либо в слуги. И, почему‑то, в слуги решался идти чуть ли не каждый второй. Конечно, свободу потеряешь, да и жизнь твоя ничего не будет стоить, но получишь хоть какую‑то защиту от холода и голода.

Эйви тоже надоело каждую зиму кутаться в лохмотья и есть отвратную клейкую кашу из найденных объедков. К тому же, ей наконец‑то исполнилось пятнадцать, а значит, она теперь имела право участвовать в торгах. Но от одной мысли, что перед ней откроются ворота Верхнего города, Эйверин лихорадило. Четыре года она мучилась, добровольно сменив кружева на обноски, и вот только теперь свет разгадки забрезжил впереди. Где‑то там живет сама Полночь, и уж она наверняка что‑то да знает.

Тем более в последнее время уж очень похолодало, а Эйверин ужасно не любила простужаться: когда болезнь валила ее с ног, желание, чтобы хоть кто‑то оказался рядом, становилось почти нестерпимым. Иногда, если жар делал тяжелой голову девочки, она могла даже заплакать от одиночества. Но простуда уходила, уходили и дурные мысли, а Эйви вновь отправлялась гулять по ночному городу, скованному страхом и предрассудками.

Поздним вечером, накануне торгов, Эйверин шла по извилистой аллейке парка, то и дело останавливаясь перед деревьями. Девочка низко кланялась, растягивала пеструю длинную юбку и сладким голоском говорила:

– Да, господин. Что вы, что вы. Вы, конечно же, правы, господин. Только вы, и больше никто господин. Вы велите мне идти туда? Вот, мой господин, я уже здесь!

Эйверин оглушительно чихнула, наглотавшись едкого тумана, и отскочила от дерева к раскидистому кусту с ярко‑красными ягодами. Девочка громко выругалась, пытаясь подавить раздражение. Она поплотнее укуталась в потертую куртку отца, и образ его всплыл в памяти. Эйви многому у него научилась. И прекрасно танцевать, и громко петь. Даже штопать паруса и охотиться на горных лис. Только одного она не могла – перенять у него покорности. Не мог ей отец передать того, чем сам не обладал.

Эйверин откинула волосы за спину, достала из нагрудного кармашка куртки маленькое зеркальце, которое подарил ей Додо, и недовольно уставилась на свое отражение.

– Ух, глупость! – воскликнула она и яростно затолкала зеркальце обратно. – Мне не пойдут короткие волосы служек! Совсем‑совсем‑совсем!

Эйви вслушалась в собственный крик, который подхватил ветер и вместе с листьями понес по парку, а потом прижалась лбом к шершавому стволу. Она закрыла глаза, заставляя себя вспомнить то, ради чего она все затеяла. Улыбка на мгновенье скрасила посеревшее лицо, но девочка быстро дернула головой: горевать по прошлому в тысячи раз хуже, чем беспокоиться о будущем.

Эйверин вдруг ужасно захотелось, чтобы хоть кто‑то оказался рядом, выслушал ее, подбодрил. Она даже подумала, не пробраться ли в дом к пекарю и растолкать Додо, да наговориться с ним вдоволь, пока все не изменилось.

Вдруг одна из веток опустилась на плечо девочки, и теплое прикосновение заставило ее встрепенуться. Она взмахнула рукой и рассмеялась. Серый бельчонок крепко вцепился маленькими коготками в куртку и напрочь отказывался с нее слезать. Черные глазки его, чуть менее черные, чем глаза самой Эйверин, смотрели испуганно и настороженно. Наверное, зверек и сам не понял, куда попал. А теперь уж точно проклинал чересчур подвижную ветку.

– Эй, это рука моя, не ветка. Видишь? – Эйви приподняла бельчонка и усадила на дерево. – Надо же, выжил тут. Молодчина. Держи за это орех, у меня немного осталось.

Эйверин сунула зверьку половину обуглившегося ореха. Вчера, ближе к вечеру, Рауфус и его товарищи подожгли хлебную лавку, чтобы в суматохе стащить что‑нибудь съестное. Хозяин лавки, хоть и слыл невыносимым скрягой, все‑таки иногда угощал Эйверин сухарями за то, что она стала хорошим другом его сыну. Ее‑то угощал, а вот Рауфуса нет, за это он и обозлился. Лавка горела очень ярко, с веселым треском, словно и не было в пожаре горя для стольких людей. Теперь вся улица будет голодать месяц, не меньше. А то и больше, пока продовольствия от вездесущего Хранителя не завезут, или главные господа не сжалятся.

Эйверин хотела помочь пекарю, даже пару тяжеленых мешков с мукой на себе вытащила. А за это он ей отсыпал горсть обгоревших орехов. Доброй души человек, ничего не скажешь.

Бельчонок поводил носиком, фыркнул и, вильнув пушистым хвостом, скрылся между веток.

– Мне тоже, может быть, не нравится. – Буркнула Эйви, сунув в рот орех. – Но это вполне съедобно, слышишь меня? Буэ‑э, – девочка сплюнула горькое месиво в траву. – А хотя ты прав. От‑вра‑ти‑тельно.

Эйви посмотрела на полоску рассвета, которая росла и ширилась прямо над Главным Заводом. Словно розовая пасть огромного серого чудища пыталась проглотить то, что так изменило город.

Девочка поежилась, убеждая себя в том, что попросту замерзает. Но жуткое темное здание всегда наводило на нее страх. Даже думать не хотелось, что кроется в лабиринтах Главного Завода, что летит от него в воздух с серым дымом, а потом сочится из облаков, оседая на город хищным туманом. Но через пару часов завод заглохнет, а ветер, пришедший со Спящего моря, прогонит ночное марево. И тогда горожане проснутся, зная, что теперь им совершенно нечего бояться.

Эйверин оказалась одной из тех, кому туман не вредил. Он проходил мимо, просачивался, заливаясь в уши и нос, проникая в легкие. С рассветом девочка могла несколько часов кряду кашлять. Но другие‑то умирали, и никто с этим ничего не мог поделать. Главный Завод ни в чем не виноват, он привел Сорок восьмой к процветанию. Он, конечно же, благодетель, а не злодей. И город молчал, принимал топливо, как одержимый, и кланялся Главному заводу, а вместе с ним и его главной управительнице – госпоже Полуночи.

Вдруг от улицы Упавшей Звезды послышался хриплый крик, переходящий в надсадный кашель. Эйверин встрепенулась, подобрала юбку и побежала изо всех сил. Она уже не раз натыкалась на убитых туманом, но отчаянно мечтала увидеть хоть одного живого. Увидеть, чтобы попытаться спасти.

Сапоги Эйви глухо стучали по камням мостовой, сердце барабанило между ушами, а потому девочка не сразу услышала, что крик утих. Даже кашель больше не беспокоил пустынную улицу. Эйверин остановилась, лихорадочно глядя по сторонам, но город спал, никому не было дела до того, что происходит за дверьми их надежных домов.

Но вот из‑за угла донеслась неразборчивая возня, сдавленные вздохи, и девочка пошла дальше крадучись. Дойдя до развилки улицы, она остановилась и прислушалась. Голоса стали отчетливее и громче.

– Ну! Не копайся, Зойди, скорее, скорее! Если опять не успеем, он разозлится!

Эйви сделала осторожный шаг вперед, а за ним еще и еще один. Проклятый туман заполонил улицу, и рассмотреть можно было только ближайший узкий домишко да полуразвалившуюся телегу.