Всё началось с заката. Они

Дальше ни времени, ни возможности думать не было. Я лишь вкушал мягкую, вкусную и притягательную любимую, задыхаясь и захлёбываясь доставшимся мне сегодня счастьем. Наслаждался её разрешением, руками на моей спине, шее, в волосах, податливыми и отвечающими губами. Её кожей на лице, на шее, ушах, плечах, вкуснейшей ключице. Я не упускал такую редкую возможность попробовать её если не всю, то хотя бы до чего дотянусь.

Приходилось только оберегать спину, чтобы не сделать больно невзначай, но это, как ни удивительно, не стало невыполнимой задачей. Мои руки будто сами знали, что есть места, к которым прикасаться нельзя. И это, правда, удивительно, потому что думать я ни о чём не мог. Даже просьбу с представлением окутывающего её света не смог долго выполнять, совершенно отключившись от слова «надо» и следуя только за «хочу».

В какой‑то момент пришла слабая мысль, что мы зашли далеко за границу задуманного. Наверное, в тот, когда понял, что одна моя рука находится на её бедре, под юбкой, а вторая наслаждается бархатистой кожей живота. И то, живота только потому, что выше ей пробраться не давала верхняя, узкая часть одежды. И в тот, когда я начал её не просто целовать, а порывисто прижимать, сжимать и покусывать. Но мысль была слабая, быстро утонувшая в накаляющемся желании взять.

Я поднялся, пересаживая мою женщину на постель, но продолжая удерживать на весу, оберегая спину. Это, конечно, неудобно, но, в принципе, я смогу её и подержать.

В общем, здравомыслие отключилось полностью. И, судя по всему, не только у меня. Миратэя тихо застонала от очередного укуса в шею, окончательно накрывая меня желанием, и готовностью его удовлетворить. Это меня и вернуло, буквально на мгновение, но я зацепился за «это» и понял, что прекращать надо было уже очень давно.

Понять‑то понял, но желание, сжигающее изнутри и весьма приметное снаружи, исчезать никуда не планировало и требовало продолжения. Ещё и Мира в моих руках, горячая и такая же потерявшаяся, где‑то глубоко под махиной чувства, подталкивала сдаться.

Нет. Я обещал! И себе, и ей обещал.

Поэтому собрал остатки сил и благоразумия в кулак, усадил Миратэю, рывком поднялся и попросту сбежал, бросив напоследок, что мне пора на дежурство.

А на улице была уже ночь, и на дежурство мне, действительно, пора. Возможно, я даже опоздал, но, надеюсь, отец не узнает, а то в следующий раз может решить проконтролировать и нагрянет в неподходящий момент.

В следующий раз? От этого бы отойти. Вот тьма! То, что будет не просто, конечно предполагалось, но я недооценил сумасшедшее влияние доступной мечты. Да и слова Миратэи, что она сама себе не верит, воспринял не с должной серьёзностью.

Быстро идя на свой пост, молился духам, чтобы никто не встретился. Хоть и темно, представать перед кем‑либо, готовым к совсем другой бессонной ночи, крайне не хотелось. А ни холод, ни удаление от объекта страсти, ни мои попытки успокоиться не помогали. И идти не хотелось. Хотелось бежать обратно, в жаркий и только наш шатёр.

«Тьма тебя побери, Рэйм! Успокойся! Или хотя бы постарайся не думать о том, что было бы, не уйди ты. Тебе ещё всё равно терпеть духи знают сколько!»

– Рэйм, а я думал, ты про нас забыл и уже спокойно спишь, – крикнул мне Брин, мимо которого мне нужно было пройти, чтобы добраться до своего поста, но хорошо, не очень близко.

– Доброй ночи. Да я взялся одно дело сделать, думал, быстро справлюсь – и сюда, а всё оказалось сложнее. И задержался, и плюнул – оставил на завтра. А тут как, всё тихо?

– Как и всегда.

– Ну и хорошо. Пусть так будет и дальше, – крикнул я, отходя подальше.

Тьма! Что ж за тьма‑то такая, непроглядная? Никак моя плоть не желает успокоиться. Дождь бы пусть пошёл, что ли? Охладил бы. Но остальные‑то не виноваты, что у меня такие проблемы с невозможностью удовлетворить буйствующие желания. Как хорошо и просто было никого не хотеть. Хотя нет. Я лучше помучаюсь, чем представлю свою жизнь без Миратэи.

В общем, ночка выдалась не из простых. Если моё желание и улеглось, то не сильно. Пропала только наружная составляющая, готовая подняться обратно в любую секунду. Перед глазами неуёмная фантазия то и дело разворачивала прекрасные и различные варианты развития событий, задержись я в шатре ещё хоть на мгновение.

Духи, дайте сил дожить до того прекраснейшего момента в моей жизни, когда наступит ночь после нашего с Миратэей брачного обряда. Я даже не знаю, что я с ней буду делать. То есть, знаю что, но как и в какой последовательности?..

Стоп‑стоп‑стоп. Стоп! Боюсь, ой не скоро это будет. Есть шанс, что «сегодня» подтолкнёт Миратэю к мысли скорее стать моей, но незначительный. И боюсь, как бы наоборот не сработало. Она же может и испугаться нашей близости, себя и меня. Не просто так она переживала перед началом. Болтала и смущалась, заранее начав краснеть, зная, что будет за что краснеть. Вот это будет грустно, если она начнёт побаиваться оставаться со мной наедине. Это ж насколько тогда может затянуться моё ожидание?

К середине ночи возбуждение уступило место переживанию. Как она там, вообще? Бросил одну. Вдруг обидится? Или вдруг она ещё хотела прогуляться до навесиков? Хм, давно я начал вслед за Мирой нужник навесиками называть? А, какая, к тьме, разница, как называть? О состоянии и нуждах я не спросил, и пофиг, что был не в себе. Всё равно должен был о ней побеспокоиться, а не сбегать как ошпаренный. Теперь придётся беспокоиться, пока не освобожусь.

Местность около своей охраны я исходил вдоль и поперёк, проклиная неторопливость времени, но оно не слушало моих просьб и стенаний и тянулось медленно‑медленно. Когда солнце, наконец, поднялось, бросился обратно, убедиться, что всё в порядке.

Племя уже потихоньку просыпалось, но в шатре пока никого больше не было. Только Миратэя лежала на боку, безвольно раскинув руки перед собой, и тихо дышала. Слишком тихо и незаметно. Я успел испугаться, подскочить к ней и только совсем близко увидел, как грудь слегка шевелится от дыхания. Но совсем слабо.

За последние проведённые с ней ночи я успел запомнить, как она спит. И сейчас сон отличался. Он был настолько глубокий, что я начал сомневаться, что это не потеря сознания. Я же её бросил! Кто знает, как она, обессиленная, отреагировала на наши обоюдные и весьма активные действия. Вдруг вместо улучшения ей стало хуже?

– Рэйм, ты уже здесь? – зашла знахарка в свою обитель. – Бежал, что ли, с дежурства?

– Почти. Мне стало как‑то неспокойно за неё, ближе к утру, и я поторопился проверить.

– И? Что‑то не так? – заволновалась мама, пристраиваясь рядом.

– Не знаю. Вроде спит, но дышит очень слабо. И лежит, на вид не очень удобно. Она любит руки ближе к себе подтягивать.

– Вижу. Похоже даже на обморок. Неужели ей снова хуже стало? С чего бы? – задумчиво и жалостливо погладила девушку Каяна. – Подождём немного и, если ничего не изменится, попробуем разбудить и напоить настоем. И отвар бодрящий приготовлю.

Делиться своими опасения, с чего ей могло стать хуже – не стал. Подождём. А, ожидая, я взял её ладошку и легонько сжал. Она неожиданно вздрогнула, вздохнула чуть глубже и слабо пошевелилась, щурясь и пытаясь раскрыть глаза.

– Рэйм? – хриплым и тихим шёпотом спросила она.

– Да, Миратэя. Ты как себя чувствуешь? – спросил я, глядя на обеспокоенную мать, активно толкущую травы.