Эпидемия
– А ты… – сказал комбат и приостановился. Мне стало зябко. – Считай, что с сегодняшнего числа… Комсомолец?
– Никак нет, товарищ майор!
– Почему?
– Исключили, товарищ майор! Еще в институте!
– За что?
– За аморалку! На летней практике!
– С кем?
– Со старшей пионервожатой!
– А‑а… Ну это… бывает… Словом, с сегодняшнего числа ты – мой заместитель по политчасти.
Умолк вновь. Не смея дыхнуть, мы ждали продолжения.
– Позвонили «комиссару». Из штаба округа, – скупо отмерил он информацию. – Едет к нам проверка.
Делать им нечего в этом штабе округа! Мы – строящийся дивизион, нам бы к осени третий капонир как‑нибудь до ума довести, а они наглядную агитацию проверять! Знаем мы эти проверки. Снимут сейчас с бетонных работ всех заподозренных в художественном таланте – и сиди рисуй плакаты. Все спят, а ты рисуй. Потом наедет какое‑нибудь вышестоящее существо, глянет мимоходом – и сгинет, после чего стенд снова станет крышкой теннисного стола, а изрисованную тобой бумагу (не ватман – он у нас был в дефиците) сорвут и отправят по назначению.
– Бытовка, – неумолимо продолжал комбат. – Бытовку – оформить, оборудовать. Красный уголок. График политзанятий.
А все Карапыш! Не заставь он меня тогда заняться живописью, глядишь, обошлось бы… Я с ужасом оглядел стрельчатые своды нашего тесного подземелья – бетонного закутка, ограниченного с боков монолитными стенами. За левой (глухой) стеной таился дизель, за правой (с дверью) – кабина управления стартом.
– Товарищ майор, – отважился я. – А когда…
– Завтра.
– Това‑арищ майор! Да как же я до завтра…
Усмехнулся:
– А я тебе помощника дам. Вот рядовой Леший… Чем не помощник?
– Так он же ни петь, ни рисовать!
– А и не надо, – успокоил «Дед» Сапрыкин. – Будет на подхвате. Подержать, подсобить… сбегать куда… с ведром…
Услышав про ведро, я обмер. Намек был более чем прозрачен.
* * *
Да уж, выпала мне ночка. Вовек не забуду. Главное, знаешь же, что не успеешь в любом случае, а все равно, как говаривали в деревне, где я учительствовал полгода, из дресен вылазишь. Лёху я гонял вовсю (подай‑принеси) и лишь стискивал зубы, чтобы лишний раз не обматерить закадычного своего дружка.
Разумеется, вы вправе спросить, ради чего я так упирался рогом. На подхвате‑то не кто‑нибудь, а рядовой Леший с цыганскими своими фокусами…
Ну а вдруг? Проверка‑то – из штаба округа! Ладно бы свои! Даже если отведет им Лёха глаза… От чего отводить‑то? От голых стен? Значит, что‑то все‑таки на стенах должно висеть…
Под утро я до того разнервничался, что разорвал пополам самый жуткий из плакатов, швырнул на пол и принялся топтать ботинками (летнюю полевую форму нам уже выдали). Лёха отобрал у меня оба обрывка, жалостливо на меня поглядывая, кое‑как склеил истоптанное, прикрепил на место – и разорвать по новой не позволил.
Проверка нагрянула часам к двум.
В бывшую бытовку, а ныне красный уголок вошли с надменным видом человек пять незнакомых офицеров. За их спинами моталась исполненная отчаяния физия замполита. Судя по всему, наглядная агитация в прочих подразделениях дивизиона критики не выдержала. А нашу стартовую батарею, стало быть, приберегли напоследок как самую раздолбайскую.
– Встать! Смирно! – догадался подать команду Лёха.
Я встал. Поясница гудела. Башка – тоже. Мне уже было все равно, что со мной сделают за мои художества.
– Ну вот! – бодро воскликнул кто‑то. – Можем же, когда захотим!
Очнулся я, завертел головой. Вы не поверите, но проверяющие вели себя как в зале воинской славы: с огромным уважением разглядывали они – кто разорванную пополам агитку, а кто и просто голый участок бетона.
Потом я заметил комбата. «Дед» Сапрыкин стоял в проеме и с откровенной ухмылкой наблюдал за происходящим.
* * *
– Ну что? – ворчливо осведомился он, когда высокие гости отбыли восвояси. – Не подвел Леший?
– Никак нет, товарищ майор, не подвел!
Чуть запрокинув голову, комбат еще раз оглядел обезображенные плакатами стены.
– М‑да… Век бы стоял и любовался…
И я понял вдруг, почему он прячет глаза под козырьком. Глаза‑то у него, братцы, глумливые! А то и вовсе нетрезвые.
– Спасибо за службу, – подбил он итог, опять‑таки не без издевки. – Обоим отдыхать до вечера…
В «консервную банку», как мы именовали попросту наш ангар, идти не хотелось – отдохнуть там просто не дадут. Дрыхнущий средь бела дня салабон – зрелище возмутительное и недопустимое, даже если он дрыхнет с разрешения начальства. Раскинули мы в бытовке две раскладушки и сыграли отбой.
– Лёх, – перед тем как провалиться в сон, пробормотал я. – А вдруг он тоже леший?
– Кто?
– Комбат.
– Да ну, фигня! – поразмыслив, отозвался Лёха, но, как мне почудилось, не слишком уверенно.
– А почему ты его тогда обморочить не можешь?
– Не знаю… Боюсь я его…
И вспомнилось мне бессмертное гоголевское: «…от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет».
* * *
Кому‑то может показаться, будто мы в нашем ракетном дивизионе только и делали, что выгружали щебень, бетонировали, огребали внеочередные наряды и дурили проверяющих. Ну не без этого, понятно, – строящийся объект, вместо настоящих боевых изделий в капонирах стоят макеты, но, во‑первых, с виду их хрен отличишь, а во‑вторых, остальное‑то все – действующее!
