Это я удачно попала!

Мешок с неиспользованной землёй притащила к нам в сад и подсыпала к пересаженным цветочкам. Ну, вот и всё, на этом мой садоводческий энтузиазм временно исчерпан.

 

 

Вечерами, после обеда, мы с Эни занимались изучением местного языка – то есть, это я изучала, а она – обучала. Язык оказался очень простым – никаких падежей, склонений и даже спряжений. Слова вообще не меняли форму, мужчина и женщина говорили о себе в одинаковом роде. Единственное различие – это то, что к женщине и к мужчине обращались по‑разному: этакое вежливое обращение, вроде наших «дамы и господа» или «леди и джентльмены». Теперь я понимаю, почему аборигенам интересно русский учить – там ведь такое разнообразие форм.

 

Множественного числа во всеобщем, кстати, тоже не было, надо было прибавлять слово «много» или указывать конкретное количество. Если же нужно было обозначить будущее или прошедшее время, то прибавлялись слова «будет» или «было». Таким образом, всё обучение сводилось в основном к пополнению словарного запаса, благо Эни хорошо знала русский – и трудностей с переводом практически не было. Дед, кстати, тоже неплохо общался на русском – то ли от внучки научился, то ли от тех самых учёных‑исследователей. Мне даже кажется, что его произношение куда лучше, чем у Энизы. Может, он сам – бывший исследователь?

Узнала я у Эни и о том, на что они живут. Оказывается, родители Эни – знатные люди, хотя это не совсем точное определение. Понятия «знать» тут не существовало, были просто землевладельцы – люди, владеющие землями и получающие с них доход. У них было больше прав, чем у обычных людей, но и ответственности больше. Так вот, до того, как её родители сгорели в пожаре – а это произошло в их летнем домике у моря, куда родители отвезли малышку по показаниям врача – вся семья жила в другом месте. Конкретнее – в родовом поместье, которое сейчас стоит закрытое, поскольку жить там довольно дорого, и дохода с земель не хватает на содержание здания и прислуги. А этот домик принадлежит её деду, он здесь живёт с незапамятных времён. Сюда он её и перевёз после смерти родителей и сестры. А живут они на те деньги, что им регулярно присылает управляющий – не слишком много, но на жизнь хватает. В том числе, с этих денег вполне получается оплачивать Энизе обучение и дедушке сиделку. В общем, всё не так уж плохо. Вот только при моей попытке выяснить, какие именно предприятия, расположенные на их землях, приносят доход – Эни только плечами пожимала. Всем занимается управляющий – вот и весь ответ. При этом по девушке было видно, что её совершенно не интересуют финансовые вопросы: хватает денег – и ладно. А вот меня, как бухгалтера, они заинтересовали очень. Надо бы как‑то добраться до документов и ознакомиться с отчётами, который присылал управляющий. Это же наш доход, как можно так беспечно относиться к этому вопросу? Впрочем, чего взять с молоденькой девушки, у которой совсем иные в жизни интересы.

 

 

Кстати, я спросила у Эни, на кого она учится в Академии, и была в восторге от её ответа: моя сестрёнка – будущий маг преображений! Всё‑таки в этом мире есть магия, ура! Как я поняла из объяснений Эни, маг преображений занимается тем, что меняет свойства и форму объекта. Вроде как самый простейший уровень мага – это когда он может поменять форму какого‑либо предмета, а высший пилотаж – это когда меняется не только форма, но и свойства. То есть, в первом случае достаточно сделать круглое яблоко – квадратным, а во втором – надо превратить яблоко в банан. При этом менять суть живых высокоорганизованных существ запрещено – это преследуется по закону. То есть, модифицировать растения – можно, а людей и животных – нельзя. Правда, есть исключение: изменение формы допустимо и широко применяется в косметологии для улучшения внешности. Вот теперь я понимаю, почему Эни безразлична к семейным предприятиям – она же, если выучится, обогатится!

 

 

Появились у меня и свои обязанности по дому: я должна была поддерживать порядок в своей комнате, поливать цветы в саду и на окнах, ходить в магазин. Магазин находился между двумя деревеньками – нашей и соседней, и туда раз в неделю завозили новые товары. В этот день я вставала рано утром, брала приготовленные с вечера пирожки, большую волшебную сумку с функцией уменьшения веса, а также кошелечек с маленькими зелеными камешками – они были тут вместо денег, и бежала со всех ног, чтобы пораньше занять очередь. В очереди, кроме меня, стояли другие мальчишки и девчонки разных возрастов – все они жевали прихваченную с собой из дома выпечку и болтали на свои детские темы.

 

 

Я от местной малышни старалась держаться подальше: боялась, что выдам себя, едва открою рот. Ну, какая из меня собеседница для этих детей? Да и что с ними делать, не представляю. Я и в прошлой жизни особо с детьми не контачила: мы с мужем хотели ребёнка, но считали, что у нас еще полно времени. А потом он погиб в аварии – вот и всё, время вышло. Братьев‑сестёр у меня не было, так что племянников я тоже не няньчила. К детям подруг относилась с опаской и даже на руках боялась их держать. И вот теперь совершенно не представляла, как общаться с детьми. Собственное детство было так давно, что я уже и не помню, чем мы там занимались. «Секретики» вроде закапывали… Вспомнив свой большой «секретик», который я прикопала в роще, хихикнула. Ну, можно сказать, что уже приобщилась к молодёжи.

Но познакомиться с детьми всё‑таки пришлось – потому как сами дети плевали на моё намерение держаться от них подальше. Произошло это в той же очереди в магазин. Я стояла, никого не трогала, передо мной было еще три человека: сухенькая старушка с платочком на голове, высокий парень лет шестнадцати и девочка лет десяти.

– Эй, новенькая! – раздался позади меня крик. Я обернулась – не потому, что решила, будто это меня зовут, а потому, что слышишь крик – и на автомате поворачиваешься, чтобы посмотреть, в чём дело. Но оказалось, что звали именно меня. Какой‑то конопатый вихрастый мальчишка с волосами цвета созревшей ржи.

 

– Да ты, ты! Тебя как звать?

 

– Элиза.

 

– А я – Эван. У нас с тобой имена на одну букву начинаются. Давай дружить?

 

Как же в детстве всё просто. Но что же мне делать? Дружить с детьми мне как‑то несолидно, а отказать – обидится.