Герой поневоле

Я демонстративно плюнул под ноги и изобразил, будто расстреливаю его из невидимого автомата. Во мне проснулась детская обида на этого отморозка, хотелось крикнуть: «Выкуси, отсос!» – но я пожалел бабушкины уши.

 

Глава 4. 300 минут

 

Теперь более‑менее понятно. Сейчас апрель, когда я отмудохал Писа. В той реальности до самых каникул мне приходилось прятаться и отбиваться, а осенью он ушел из восьмого класса в ПТУ, где через два года благополучно сторчался.

В этот раз все будет иначе. Я отомщу за тебя, малой. Ну, за себя то есть.

Я уселся на заднее сиденье зеленого соседского жигулька и закрыл глаза, чтобы уменьшить поток информации. Хотелось выпить бутылку коньяка и забыться. Проснуться и опять забыться, но боюсь, что коньяк убьет это тело.

Немного успокоившись, я повернул голову, и сердце защемило. Я не был на родине больше двадцати лет, я ненавидел это место, вспоминал как страшный сон, а сейчас горло сжимает странное чувство, которому тесно внутри, и оно рвется наружу.

Все тот же крутой поворот дороги. Два ряда абрикосовых деревьев с морщинистой корой и натруженными ветвями, дальше поле с капустой, перечеркнутое серебристо‑зеленой полосой тополей, растущих вдоль реки.

Слева – обшарпанные склады умирающего совхоза.

За следующим поворотом – небольшое озеро.

Мостик через реку и – поля, разделенные свечками тополей. Зеленые волны пшеницы катятся по просторам, исчезают вдалеке, у подножия сизых гор. Алые вкрапления маков, как заплаты на бархатистой ткани.

Господи, до чего же красиво! Как же мне не хватало простора в лесах Канады! Горных хребтов, тополей, маков… И моря. Озера – не замена морю.

А вот и мой поселок – Штурмовое.  Я отрекся от этого места, а место меня запомнило и… вернуло? Я ущипнул себя за руку.

Сон все не заканчивался, удивлял деталями и логикой. Мы проехали холм и скатились к одноподъездным двухэтажным домам на восемь хозяев: четыре квартиры на первом этаже, четыре на втором. Я жил в первом доме на первом этаже, мой друг Валька – на втором соседнего дома, над нами обитала его бабушка.

– Спасибо, Василий, – кивнула бабушка Валькиному отцу, тот хитровато прищурился и укатил в гараж сразу за их домом.

«Ул. Маковая, д. №1» – гласила надпись на самодельной вывеске. На моей улице четыре дома квартирных и шесть примыкающих частных. Еще десять лет назад название казалось красивым, сейчас же… то есть в девяностых, между собой ее стали называть Малой Наркоманской.

В подъезде пахнет выпечкой и борщом, как в детстве… Которое вот оно. Старая дверь, обшитая коричневым дерматином. Наклейки с динозаврами и Терминатором кричали с черной заплатки: «Здесь очень крутая современная квартира!»

Кто‑то приклеил голую тетку, за что я получил выволочку от бабушки… Не помню, в каком это году. Может, все впереди.

Пока бабушка боролась с раздолбанной замочной скважиной, я погладил стену – вот отходит синяя краска, вот Санек сверху нарисовал половой орган, замаскированный под самолет.

Щелк!

– Павлик, заходи.

Календарь, исписанный бабушкиными метками, висел справа от зеркала в прихожей. Черный петух. 1993 год. Двадцать шестого июня мне исполнится пятнадцать.

Новая реальность глянула из старого зеркала, и я приложил руки к пухлым розовым щекам, таким огромным, что глаза заплыли и казались косыми, даже рот перекосило на правую сторону, словно у меня воспаление лицевого нерва. На мне белая в зеленую клетку дедова рубашка поверх крутых спортивных штанов «Каппа спорт», которые брат отца отец привез из Москвы.

Бабушка по‑своему трактовала мое зависание перед зеркалом. Остановилась на миг, глянула на мое отражение:

– Припухлость завтра сойдет, а синяк – ничего страшного. Шрамы украшают мужчину.

Хотелось съязвить, что такого ничем не украсишь, но я промолчал. Уже из кухни бабушка проговорила:

– Иди, приляг, а я греночек нажарю. Или лучше хрустиков?

Я‑Павел с удовольствием вкусил бы пищу девяностых, сто лет не пробовал хрустящих предков пахлавы медовой, посыпанных пудрой, но этому телу нужно было срочно сбрасывать вес, ему противопоказано сладкое.

– Спасибо, что‑то не хочется.

Мимо кухни я проскользнул в зал и чуть не взвыл. Сон так хорошо начинался! Я привык к кабинету, гостиной, детской и спальне. Да, они были в деревянном срубе практически в лесу, где ж еще жить леснику? Но даже у сына было личное пространство, потому что я с детства помню, как это важно.

Посреди комнаты, которая почему‑то называлась залом, царил телевизор на тумбе. Справа был советский письменный стол, который я помню до сих пор. На столе святая святых – мой магнитофон «Sanyo» и самодельные кассеты стопочкой, почти все обложки нарисованы мной от руки. Под стеклом – рисунки рок‑групп и фантазии на вольную тему.

Слева – другой такой же стол, где готовилась к урокам сестра Катька. Напротив телевизора – кровать мамы и отца. Проход в спальню отделялся от зала занавеской, в маленькой комнате три кровати: моя, Катьки и бабушкина. Дед в теплое время года жил на даче в каморке, зимовал на койке в кухне, благо что она довольно большая.

Мама, роди меня обратно. Вэлком ту зэ хелл. Хочу назад, к леднику!

Я опустился на мамину кровать, где собиралась вся семья, когда по телеку шло что‑то интересное, и попытался разложить по полочкам мысли.

Что мы имеем?

Из минусов: не понимаю, что происходит и как долго продлится сон.

Плюсы. Я жив, молод и у меня впереди тридцать лет жизни, я могу не наделать ошибок, распределить ресурс правильно, я знаю наперед знаковые события, например, скачки доллара, цены на рынке недвижимости, взлет биткоина, а так же дату своей смерти. Смогу ли я предотвратить глобальную катастрофу? Вряд ли. Но локальные катастрофы внутри семьи – вполне.

Минусы. Я живу в аду, где сутками напролет орет телевизор, переодеваться придется при бабушке и сестре, потому что даже туалета и ванной нет, все это в отдельно стоящих сараях на улице. Я подросток, соответственно, недееспособное бесправное существо, мне еще не выдали паспорт, потому повлиять на ситуацию будет сложно.

Как ни крути, плюсов больше. Я потер ноющую шишку, словно нажал кнопку, останавливающую поток мыслей. Надо попытаться успокоиться… А мысли все бежали и бежали. Табун «зачем я здесь» был растоптан мыслями о том, что случилось с Олей…