Хроники Нордланда: Старый Король

– А этих, из Садов, мы зачем хотим спасти? – Поинтересовался Шторм. В его мире пока не было такого понятия, как жалость или милосердие. Эльфам вообще не ведомы понятия «милосердие», «прощение» – не зная настоящей жестокости, они не причиняют зло без необходимости, не убивают ради убийства, а так же не совершают преступлений, за которые можно «простить» или «проявить милосердие». Те, кто совершает подобное, кажутся им просто злом, которое следует уничтожить – как следует уничтожать бешеных животных, которые являются безусловной угрозой. И Шторм в этом смысле был настоящий эльф – что бы он сам про это не думал.

Лодо помолчал. Он уже понял, что его новый друг, и чего там, следует это признать! – ученик, – слеплен из другого теста, нежели люди. Он в самом деле не человек, и многое человеческое ему чуждо. Но не все. И Лодо попытался коснуться той его малой части, что все‑таки роднила его с людьми:

– Я не знаю, как это у эльфов…

– Я не эльф! – Предсказуемо огрызнулся Шторм, и Лодо улыбнулся.

– Тогда ты меня поймешь. Мы, люди, отличаемся от эльфов тем, что можем пожалеть того, кто слаб… Протянуть руку тому, кто упал и тонет. Защитить беззащитных, встать на защиту невинных. Кто бы они ни были, люди ли, эльфы или другие существа…

– Да, я видел, как это бывает. – Скептически хмыкнул Шторм.

– Ты видел худшие проявления людской сути. – Возразил Лодо. – Но есть и лучшие. У людей так: они способны на безграничное падение, но и на безграничную же доблесть, на запредельную жестокость, но и на самую возвышенную доброту и милосердие. Иногда, как это ни странно для эльфа, это могут быть одни и те же люди.

– Доктор, например. – Приподнял бровь Шторм. Лодо улыбнулся своей мимолетной улыбкой:

– Согласен, это не тот случай. Но, если верить отцам церкви, даже где‑то в глубине его жалкой душонки есть искра света. Пожалеть можно даже такого, как он.

– Согласен: в его случае я эльф. – Хмыкнул Шторм.

– Я не знаю, – подумав, пожал плечами Лодо, – как объяснить тебе мое стремление во что бы то ни стало спасти этих несчастных детей и девушек. Но ты должен мне поверить: если я смогу в конце концов вытащить оттуда хоть одну девушку, и она вернется к жизни на свободе, познает счастье или хотя бы безопасность и добро – я умру спокойно, с чувством выполненного долга.

– Только одну? – Не поверил Шторм.

– Только одну. – Твердо кивнул Лодо. – Хотя бы одну. Это уже будет деяние, которое позволит мне надеяться на милость Бога ко мне.

– Я не понимаю. – Шторм думал долго прежде, чем сказать это. Лодо покачал головой:

– Тогда просто поверь мне. А еще – в то, что мы сейчас делаем все для того, чтобы не просто лишить Сады Мечты их рабов и узников, но и вообще прекратить их существование и положить конец преступлениям выродков, которые создали их и пользуются ими.

Это Шторм понимал и приветствовал, к этому стремился и сам. И пусть ему казались сомнительными средства и орудия, которыми пользовался для этого Лодо – не важно. Сомнительные или нет, – они были действенными. Трех дней еще не прошло, а они уже знали много такого, что пугало и настораживало. Знали, что все дворяне юга платят барону Драйверу непомерную плату непонятно, за что – даже формально стоящие выше него рангом графы из Лосиного Угла, Сандвикена, Кеми и Кирбы. Что граф из Лосиного Угла сначала послал Драйвера к черту, но после трагедии с Майским Деревом согласился и теперь пьет по‑черному, не просыхая. Это косвенно подтверждало то, что в чем и Лодо, и Шторм и так были уверены: гибель Майского дерева – дело Барр и ее чудовищ. И этим она не ограничится. Лодо был уверен, и Шторм с ним не спорил, что Барр будет распространять свою власть дальше на Север, а то и на весь остров. И помогут ей в этом не только уже известные чудовища и упыри. Нет, в недрах Красной Скалы есть что‑то гораздо более сильное и страшное – и это подтверждали не только слухи, но и дрожь земли и камня в окрестностях Найнпорта, страх самих жителей, и страшный гул, раздающийся порой из недр Красной Скалы под замком. Природу этого гула разгадать было невозможно, но страх он внушал людям абсолютный. От этого гула кровь стыла в жилах самых отважных; дети в городе и окрестностях начинали плакать, собаки – выть, а кошки, и раньше немногочисленные, и вовсе сбежали из Найнпорта и окрестных деревень неведомо, куда уже давно. Зато расплодились крысы – настолько, что по городу, особенно по узким бедным улочкам, стало небезопасно ходить среди бела дня без хорошей палки либо ножа, а так же – оставлять без постоянного присмотра маленьких детей, на которых крысы нападали так же, среди бела дня.

– Людишки говорили, – прихлебывая пиво, рассказывал один из подданных Серого Дюка, Билл Пугач, – что у некоторых крыс глаза горят зеленым огнем. Я не верил, а намедни сам увидел. Говорю с Вонючкой – это побирушка со Старого рынка, – а она сидит поблизости, жирная, здоровая, рыжая. Я на нее замахнулся, она и не шевельнулась, ощерилась, а глаза полыхают ядовитой зеленью, прям, как… как даже не знаю, что. Страшно стало, – он содрогнулся, – жуть. И они, – он пригнулся над столом ближе к Лодо, сидевшему напротив, дохнув вонью сроду не чищенных зубов и пива, – повсюду. Смекаешь? Шпионят они. Зуб даю! Вот сейчас сидят где‑то рядом, – он нервно оглянулся, – и слушают. Кто ее, крысу энту, заметит, ежели она схоронилась в щели какой? Так что говорю я вам: осторожнее надо быть. И планы свои обсуждать подале ото всех темных углов.

Лодо тоже слегка поежился. Сама мысль о крысах‑шпионах показалась ужасающей. От таких соглядатаев и в самом деле невозможно укрыться и обезопасить себя. Но что прячется в глубинах Красной Скалы? Вот, что его волновало теперь больше всего. Этого пока что не знали даже пронырливые подданные Серого Дюка.

Гэбриэлу очень редко снились сны. И еще реже ему снились хорошие, или нейтральные сны – почти всегда это было что‑то тягостное и настораживающее. Он до сих пор помнил сны о Марии, которые и заставили его все бросить и поспешить ей на помощь – как потом оказалось, успел он в последний момент. И когда ему приснилась Алиса – точнее, сон про Алису, – Гэбриэл проснулся среди ночи от того, что сердце сжалось и заколотилось к груди, как ненормальное, так, что даже страшно стало. Ему приснилось, что сад его Солнышка увядает, цветы осыпаются трухой, и он не видит Алису, но слышит, как она рыдает над своими цветами. Гэбриэл поспешил ей на помощь, но сухие кусты и какие‑то непонятные колючки мешали ему, и, обходя их, он все дальше и дальше уходил от Алисы. Сон так сильно похож был на те сны, что снились ему в Садах Мечты – не сюжетом, а общим ощущением надвигающейся беды и потери, – что стало жутко. Алиса спала рядом, неслышная, как всегда, и Гэбриэл, приподнявшись на локте, несколько минут просто смотрел на ее прелестное личико, во сне такое спокойное, немного детское, с приоткрытым ртом и тенями от ресниц под закрытыми глазами. Света из окна на их постель падало немного, но для полукровки этого было вполне достаточно. Насмотревшись, Гэбриэл заставил себя успокоиться и лечь обратно. Но волнение не уходило. В голову лезли дурацкие мысли о драконах, почему‑то о Ключнике, о Барр, о том, что он так и не рассказал Алисе о том, что узнал о себе в Дунькиной башне, и она понятия не имеет, что внутри ее мужа спит дракон. О том, что ему рассказали про дракона‑лича – и о том, что и это он скрыл ото всех, даже от Гарета. Как советовал ему Афанасий Валенский, Гэбриэл честно спросил себя, чего он боится – и честно же ответил: боюсь, что этот замечательный отрезок времени, когда все так здорово, так красиво, так все довольны и спокойны, закончится прямо сейчас. Оно и так закончится – и очень скоро. Так пусть все сполна насладятся последними днями покоя.