Хроники Нордланда: Старый Король

Может, он и не прав. Может, они теряют драгоценные минуты, чтобы что‑то успеть, как‑то что‑то предотвратить – но что? Гэбриэл не представлял себе, что можно здесь сделать. Только ждать. Смотреть, как радуются окружающие, как строят планы и рассуждают о возможном будущем… Которого, крайне вероятно, просто нет. Так зачем портить им то, что еще осталось в их настоящем?

 

У Птиц не было обычая праздновать удачные вылазки и операции, но Кошки привыкли отмечать любой успех пышно и шумно. Вот и теперь закатили прямо на корабле пирушку с песнями, танцами, пьянкой и драками. Причем больше всех отличилась Манул, которая сначала завела своими откровенными танцами контрабандистов, а потом сама же и набила им морды, чтоб «руки не распускали, слабаки!». Сова, восхищенная наглостью атаманши Кошек, углядела наконец‑то в ней родственную душу, и две оторвы, обнявшись, сначала пили из одного бокала, потом вдвоем пошли танцевать, куражась так, что даже Конфетка, признанная в этом деле непревзойденной, разозлилась и убежала на палубу. А Сова с Манул, напившись в дрова, обнялись и разрыдались на плечах друг у друга, признавая, что «нету настоящих мужиков, нету‑у, слышь, подруга, как жить‑то?!». Ворон, слегка обидевшись, все же сгрузил на собственное мужское плечо тушку своей боевой подруги и унес ее в трюм. После чего Манул и вовсе расстроилась: у Совы, может, и «нету‑у», а вот у нее вообще нет, и это обидно. Вепрь, которому предназначались все ее выходки, танцы и провокации, пил, не пьянея, смотрел на них своими нагловатыми холодными глазами, и почему‑то отнюдь не рвался доказать молодым, интересным из себя дамам, что настоящие мужики очень даже есть. Это показалось основательно нагрузившейся Кошке жесть, как обидно. Она опрокинула в себя очередной бокал можжевеловки, встала, демонстративно поправила бюст, и пошла прямо к нему. Ну, как прямо? В целом придерживаясь курса. Вепрь, встретившись с нею взглядом, чуть поднапрягся. Вообще‑то, танцы двух оторв его завели, – и не только его, не отнять. Он прежде и подумать не мог, что две бабы, в танце ласкающие друг друга – это так заводит! Смотрел и смотрел бы… И даже злость Зяблика ничего не меняла. Но в то же самое время Вепрь, как подавляющее большинство мужчин, – даже полуэльфов! – боялся смешных и нелепых ситуаций, особенно тех, где сам становился главным действующим лицом. А выражение лица пьяной в хлам атаманши Кошек обещало именно ее: нелепую, омерзительную, смешную и безвыходную ситуацию, в которой он, Вепрь, станет посмешищем. Причем в любом случае и при любом исходе… И Вепрь позорно бежал с поля боя – впервые в жизни. Не боявшийся ни черта, ни Хозяина, ни Красной Скалы, от пьяной Кошки он дал деру, как распоследний овечий хвост – и ничуть при этом не стыдился своего поступка.

Манул, занятая удержанием равновесия и направления, не сразу заметила, что объект ее хотелок удрал. Зато на его месте обнаружилась Зяблик, как раз отлучавшаяся по своим девичьим делишкам. Разочарованная Кошка, пьяно сощурившись на соперницу, громко – хотя ей самой казалось, что говорит она чуть ли не вполголоса, – заявила:

– Что, курица ощипанная, спрятала своего мужика от меня, и думаешь, тебе это поможет?!

– А твое какое дело, кошка драная? – Не осталась в долгу Зяблик. – Нечего бегать за чужими парнями, проститутка подзаборная, а то как бы тебе кто рожу‑то твою не расцарапал!

– Уж не ты ли?! – Фыркнула Манул, покачнулась, но устояла на ногах и, чуть нагнувшись вперед, произнесла раздельно прямо в лицо Зяблику:

– Ха. Ха. Ха. Грозилась одна такая, теперь выходит только ночью, чтобы рожей своей страшной людей не пугать!

– На свою рожу посмотри! – Огрызнулась Зяблик. – Тебе самой при дневном свете перед мужиками лучше не светиться, старушенция рябая!

Манул, у которой и в самом деле лицо было слегка трачено оспой, – совсем немного и почти незаметно, – и которая была старше Зяблика лет на восемь, пришла в ярость. Выхватила кинжал, присланный для нее в Гленнан Гаретом Хлорингом, и о, чудо, – мгновенно перестала пьяно покачиваться. Те из ее банды, кто не мог сражаться даже пьяный, долго не жили. Зяблик в долгу не осталась и под общий возбужденный гул тоже обнажила оружие.

– Дамы, дамы! – Встревожился, вставая между ними, Ворон, который только что отнес в трюм свою боевую подругу и сгрузил ее на их общую койку. – Спокойно, дамы, пакс!

– Уйди, подкаблучник! – Фыркнула Манул. – Своей Сове ступай, пеленки постирай!

Контрабандисты, из тех, кто еще способен был что‑то соображать, радостно загоготали. Им все происходящее казалось жутко забавным. Ворон чуть покраснел, но старался сохранять спокойствие, про себя в тысячный раз чертыхаясь и проклиная своё согласие связаться с Кошками, а главное – свой давний с Манул секс. Пьяная Кошка могла и выдать во всеуслышание что‑нибудь об этом, и разбирайся потом с Совой… Черт бы побрал этих баб!

А виновник всей этой кутерьмы, заметив на палубе расстроенную Конфетку и рассудив, что довольно с него пьяных девок, потихоньку, пока она его не заметила, спустился на причал.

Светало. У дальнего края деревянного причала, где жались рыбацкие лодки, собирались потихоньку местные рыбаки, переговаривались негромко, зевали. Молчаливые утренние чайки по большей части сидели на всех выступающих предметах в порту и посматривали на происходящее сонными глазами. Вепрь, позевывая, тоже смотрел: на чаек, на рыбаков, на спокойное море и небо карамельных оттенков. Рыбаки оживились: на причал пришла какая‑то женщина с тележкой, на которой стояли две большие корзины. На крышке самой большой корзины сидел ребенок, месяцев пяти от роду, в длинной, до середины икр, грязной рубашонке. Остановившись, женщина довольно бесцеремонно сняла его и плюхнула на доски причала рядом с собой, открыла корзину, и до Вепря даже здесь донесся упоительный аромат домашней выпечки. В обмен на свои геллеры, рыбаки получали от торговки свертки, кто побольше, кто поменьше, кое‑кто в придачу к свертку получал еще глиняную бутылку. Получив сверток, рыбак отходил к своей лодке и начинал готовиться к отплытию.

Вепрю вдруг так захотелось свежих, с пылу‑с жару, пирогов, что аж слюнки потекли. Он нашарил в кармане несколько геллеров, которые утаил от своей боевой подруги, и подошел ближе. Ребенок, чумазый мальчик‑кватронец, повернул в его сторону головенку и уставился круглыми серыми глазками. Он молчал и вел себя на диво тихо, не вертелся, не хныкал, не тянулся к женщине, которая, судя по возрасту, могла быть ему только бабушкой или, на худой конец, теткой, не требовал к себе внимания. Вепрь подмигнул ему, и глазки малыша раскрылись шире, но больше никакой реакции не последовало. Торговка отдала последнему рыбаку сверток – запах выпечки стал еще сильнее, так, что у Вепря забурчало в животе. На пирушке в честь великой победы было полно выпивки, а вот с закуской было похуже.

– Слышь, мамаша, – начал Вепрь, – пироги‑то оста…– И осекся. Женщина взглянула на него и тоже онемела. Несколько секунд они смотрели друг на друга, отчаянно желая только одного: как бы мгновенно очутиться очень далеко отсюда и быстренько развидеть друг друга. Совсем. А потом Вепрь сглупил. Так фатально он не тупил еще, пожалуй, никогда в жизни, считая себя, и не без оснований, умником. На лице женщины читался такой ужас, что сделай он сейчас детское: «Бу!» – и она ринулась бы прочь, теряя тапки. Но ведь Вепрь на полном серьезе копил деньги для Жанны, дочери вот этой‑вот тетки, чувствуя себя виноватым за тот случай на рынке в Найнпорте. Эта девчонка, ее испуганный взгляд и детское: «Мама!», часто, непрошенные, всплывали в памяти даже еще до того, как герцог Элодисский отловил Дикую Охоту, и жизнь Вепря радикально поменялась. Деньги он кое‑какие скопил, а вот оказии передать или переслать их Жанне все не подворачивалось. И тут надо же! Такая встреча! Приняв это за улыбку судьбы, Вепрь заискивающе улыбнулся и произнес миролюбиво:

– О, мамаша! А у меня ведь, это… деньги для вашей дочки тут… – Он полез за пазуху. – Некрасиво так получилось тогда, но я…