Хроники Нордланда: Старый Король

До женщины не мгновенно, но довольно быстро дошло. Лицо исказилось, губы поджались, глаза сузились.

– Откупиться удумал! – Голосом, дрожащим от ярости и торжества, громко вопросила она, и Вепрь отшатнулся, мгновенно вспомнив про Конфетку, которая, возможно, все слышит. – Опозорил девчонку, загубил, довел до смерти, и деньги мне суешь за нее?! Дочки нет, муж позора не пережил, а ты деньгами решил мне заплатить за это?! Я из родного города бежала, чтобы с позором этим не жить…

– Мне жаль. – Выдавил Вепрь, и женщина всплеснула руками:

– Каяться вздумал?! Да кому оно нужно, покаянство твое?! Дочку мне новую купишь?! Мужа воскресишь?! Не будет тебе прощения, нелюдь окаянная, слышал?! – она потрясла перед ним стиснутым кулаком. – Сдохни непрощенный, сдохни в муках!

– Да иди ты… – Шарахнулся от нее Вепрь. Ну, вылез с деньгами своими, додумался! Не дурак, да?! А женщина подхватила под мышки тихо захныкавшего малыша и довольно грубо шлепнула его на причал перед Вепрем:

– Лучше выблядка своего забери, мочи нет, видеть его, твареныша паскудного! – И, не успел Вепрь сообразить, что к чему, а она уже, прихватив корзинки, бросилась прочь.

– Э‑эй, мамаша! – Испугался Вепрь, но та только прибавила ходу. Вепрь осторожно скосил глаза на ребенка. Тот сопел и молчал. Ненужный, нелюбимый, он инстинктивно старался производить как можно меньше шума и, такой маленький, уже понимал страх, одиночество и свою ненужность. Вепрь быстро отвел глаза, повернулся и тоже пошел прочь. Чего это – его выблядок‑то? Их тогда десять человек было… Подберет кто‑нибудь, поди, порт большой, рыбаков и матросов много… «А если он сейчас ползет к краю и в воду вот‑вот свалится?» – Мелькнула непрошенная мысль. И еще одна: «А если мой?». Выругавшись сквозь зубы, Вепрь обернулся. Так и есть: малой молча, неуклюже ползет к самому краю причала!

– Твою ж… – Громко выругался Вепрь, метнулся, перехватил, поднял на вытянутых руках, придирчиво всмотрелся в чумазую мордашку. Кватрончик, да. А вот похож или нет – вообще непонятно. Ребенок оказался плотненьким, горячим и неожиданно тяжелым. Вепрь испытующе смотрел на него, отыскивая хоть тень сходства, а тот смотрел на Вепря круглыми глазенками и молчал, сопел, сучил грязными ножками. Рубашонка задралась в руках Вепря, и оказалось, что больше на нем ничего нет, и что это точно мальчик.

– Как звать‑то? – Тоскливо спросил Вепрь в пустоту, но ему неожиданно ответили:

– А Тваренышем, это, кличет‑то она его.

Рядом вдруг обнаружился мелкий, грязный, небритый персонаж в неописуемом рванье. Когда Вепрь, обернувшись и скосив глаза вниз, наконец‑то его заметил, тот щедро улыбнулся ему во все свои три коричневых зуба и предложил:

– Так это, ежели не нужон‑то, так я это, заберу? = И облизнулся. Вепря передернуло.

– Пшел вон! – Процедил Вепрь сквозь зубы и, перехватив ребенка под мышку поперек живота – тот закряхтел, как щенок, – пошел к кораблю. Ничего. Девок много, присмотрят. Оставит с остальной малышней у эльфов, делов‑то!

– Не ной! – Велел снова захныкавшему тихонько ребенку. – Хуже, чем было, все равно не будет, это я тебе точно говорю.

 

– Что ты там носом приклеился? – раздраженно спросил капитан большой грузовой баржи у молодого матроса, который пытался заглянуть в один из больших заколоченных ящиков, стоявших на палубе. Ящиков было восемь, сделаны они были из толстых крепких досок, да еще поверх заколочены крест‑накрест.

– Интересно же. – Ответил матрос почему‑то шепотом. Капитан сплюнул:

– А мне нет. И тебе совать туда нос не советую.

– Ты знаешь, что там?

– Нет. – Капитан скривился. – И знать не хочу.

Матрос поковырял щель твердым грязным ногтем указательного пальца, и вдруг ему почудились как бы шорох и тихий стрекот внутри. Он отпрянул, перекрестился.

– Пшел отсюда! – Выругался капитан. – Делом займись, салага! – И матрос опрометью бросился прочь.

Зла не хватало на все! Ящики погрузили ему на баржу в Найнпорте, по приказу ведьмы Барр. Попробуй, не возьми, и попробуй, не доставь! Сам быстро в ящик угодишь и застрекочешь. Теперь вот жди ее, чертову ведьму, пока соизволит прибыть. С одной стороны, Грачовник – это еще территория Южных Пустошей, где власть герцога Элодисского пока что является скорее номинальной. С другой – Копьево всего в восемнадцати километрах, а туда с таким грузом в открытую уже лучше не соваться. Да и проклятый Грэй, говорят, не боится даже до Жабьих Болот добираться со своими бойцами, охотится на людей Драйвера. А он, Жан Сорвиголова, между молотом и наковальней… Эх. – Он основательно приложился к пузатенькой фляге. Когда‑то он мечтал о собственном корабле, о морских просторах, о дерзких рейдах, о дорогой контрабанде. Приобрел баржу, набрал команду. Казалось: скопит деньжат и купит корабль. Но время шло, а деньги не копились. Нет, деньги водились, как же. Порой весьма и весьма солидный куш удавалось отхватить… Вот только скопить все не получалось. Уходили шальные деньги, как вода сквозь пальцы. Все казалось: ну и ладно, еще добуду! И добывал, и снова терял, а время‑то идет, зубы выпадают, волосы редеют и теряют цвет, каштановый, между прочим, когда‑то. И все чаще мысли приходят нехорошие: не будет у тебя никогда корабля, и морские просторы приласкают кого‑то другого, не тебя.

И особенно тошно вот в такие дни: когда торчишь здесь, на краю дощатого длинного причала, в унылом Грачовнике, где даже шлюх всего две, которые, пока ты их имеешь, в носу ковыряются и в потолок скучно смотрят, словно надоело им все это до чертиков… Хотя, почему словно? Но хуже всего ночью. Днем он старался как‑то не думать об этих ящиках и их содержимом, но с наступлением темноты становилось жутко. От ящиков явственно дышало холодным, черным ужасом, не смотря на тишину в них. Впечатлительные из матросов – и капитан в том числе, – прям таки чувствовали, прям таки всей кожей ощущали ползучий страх, липкий, вездесущий, бессмысленный. Да и запахом порой ощутимо тянуло от ящиков страшным – тлена, могилы, разложения. Нет, не хотел Жан Сорвиголова не то, что знать, но даже догадываться о содержимом этих деревянных коробок! На ночь матросы собирались в местный кабак, но на вахте оставляли пару несчастливцев – и те всю ночь сидели подальше от ящиков, со светом, с крепкой выпивкой, которая приглушала страх – но не шибко.

Да и поселок был – так себе. Жители в Грачовнике – скрытные, лихие. Многие уходят на промысел в протоки и топи Далвегана, простирающиеся напротив, сколько хватает глаз. Здесь еще берег Фьяллара крепкий, обрывистый, сложенный из желтовато‑белого известняка, чистый, а напротив – сплошные топи, заросли камышей и осоки. И протоки среди этих камышей в полтора человеческих роста, где, говорят, нечисти, оставленной феями – до жути. Но народ отправляется в эти самые протоки, чтобы ловить речного зверя – бобров, норку, ондатру, – птицу и рыбу. Которые и не возвращаются… Бабы под стать мужикам – крепкие, мрачные, неприветливые. На доброе слово в лучшем случае рожу кривят и отворачивают… Нет, не любил Сорвиголова этот порт. Даже кабак ему не нравился, хотя кабатчик радовался долгой стоянке баржи, и изо всех сил привечал ее капитана и матросов. Единственное, чего ему хотелось – это скорее отделаться от ведьмы и ее груза. И желательно навсегда.