Хроники Нордланда: Старый Король

Собираясь очаровывать Киру, Драйвер решил особо не заморачиваться. Что она видела, эта тварь, что знает? Ферму, Сады Мечты и жалкие объедки? Пустить ее в свои покои, дать попробовать нормальной еды, поговорить ласково – и потечет, никуда не денется. Кто‑то посмел усомниться, что он, Теодор Драйвер, не сможет приручить какую‑то там помойную тряпку? Серьезно?!

Осторожно ступая босыми ногами по блестящему красивому полу, Кира подошла к его столу, покрытому дорогой парчой и уставленному роскошными блюдами, и замерла, чуть сжавшись. Она была в бесформенной серой рубахе, с простой косой – и все равно, красивая. Изящное эльфийское сложение побеждало даже уродливые тряпки. Но Драйвер ее красоту игнорировал совершенно искренне. Он с удовлетворением и веселым презрением окинул взглядом ее убогую рубашку и чуть усмехнулся. Вот это хорошо, это правильно! Такими они и должны быть: босыми, битыми и немыми. И никак иначе! Им только дай лазейку, позволь почувствовать свою волю, и они начнут борзеть, завоевывать пространство, обустраиваться – тут он на миг стиснул зубы, подумав о Барр. Любая! Любая, каждая – тварь, предательница и враг! Интересно, понял ли, наконец, Гарольд, какую он, Драйвер, ему услугу оказал, избавив от спесивой эльфийки?

– Садись. – Сказал почти ласково. Тяжелый стул он намеренно поставил так, чтобы садиться ей было неудобно, и так же намеренно не стал скрывать презрение и насмешку, глядя, как она пытается подвинуть стул своими бледными, тонкими от постоянного недоедания, руками, теряясь – как ему казалось, – под его взглядом. Не сумела, села неудобно, боком. И Драйверу приятно было знать, что ей неудобно и некомфортно. А зря он, однако, не делал этого раньше! Неплохое развлечение. Жаль, недомогание, которое трепало его последнее время, не дает по‑настоящему насладиться даже этими маленькими радостями. Он мельком подумал, не отдать ли девку своим телохранителям, которые, как всегда, находились здесь же? Но, пожалуй… нет. Не сейчас. Пусть расслабится, «потечет», решит, что здесь она в безопасности… Или нет? Барр будет недовольна… но и к черту Барр!

– Угощайся. – Сделал он широкий жест. – Сегодня тебе можно.

– Серьёзно? – Она подняла на него глаза. Ни капли не смущенные, не запуганные и не робкие, темные, почти черные, один из которых чуть косил, придавая ее взгляду какую‑то особую выразительность. – Ты и не представляешь еще, что мне теперь можно.

– Ты… – Драйвер задохнулся, вне себя от неожиданности. Что?! Он не ослышался – это происходит на самом деле?! Девка, ДЕВКА, в его собственных покоях, мало того, что рот раскрыла, так еще и нагло так?! Не давая ему опомниться, Кира спросила:

– Ручки‑то сильно дрожат? Из носа течет, потеешь сильно? Животик крутит, боли мучают, в груди хрипит? Не задумывался, от чего это у тебя?

Драйвер похолодел. Все точно!

– Сердечко колотится порой так, что в ушах шумит? – Продолжала Кира злорадно. – В зеркало не смотрел, десны потемневшие не видел? Это только начало.

– Что… что это значит? – Прохрипел Драйвер. Его телохранители в нише напряглись и даже дышать перестали, ожидая, что будет дальше.

– Это значит, что я тебя отравила. – Ответила Кира спокойно. – Точнее, я тебя давно травлю. И если я тебе противоядие не дам, ты скоро сдохнешь.

– Ты сдурела. – Хрипло сказал Драйвер, отчаянно не желая верить, и в то же время уже поверив, уже скатываясь в пучины паники. – Ты знаешь, что я с тобой сделаю сейчас?!

– Знаю. – Ответила Кира, не дрогнув. – Вы три года со мной и другими это делаете. Я давно уже не боюсь ничего. Надо же, умру! Я давно уже умерла. Вы у меня имя отняли, надежду, свободу, жизнь отняли. Чего мне бояться? Мертвые не боятся. Я сама яд приняла, когда сюда шла. Вы меня даже помучить не успеете, я умру. Но и ты сдохнешь – но, в отличие от меня, долго будешь мучиться. Волосы выпадут, кожа станет дряблой и серой, зубы вывалятся. И будешь ты, – голос ее зазвенел от злого торжества, – лысый, потный, вонючий, беззубый, искать врача, который тебя бы вылечил, но не найдешь! Я этот яд сама придумала. Его даже Вонючка не смог бы опознать и побороть. Давай, убивай меня! – Она повысила голос, глаза горели так, что смотреть в них было страшно. – Рискни!!!

– Ничего. – Драйвер чувствовал, как руки затряслись сильнее, и ненавидя и себя, и ее за это. – Вернется Алекс…

– И что? – Сощурила свои страшные глаза Кира. – Что она сделает? Оживит твой вонючий лысый трупик? Лечить она не умеет. Умела бы – я бы здесь сейчас не сидела. Вы давно бы меня уже убили. Не‑ет, я вам нужна. Спасибо Вонючке, вот не думала, что это скажу! – Кира взяла бокал с вином. С тех самых пор, как Гор однажды дал ей вина, она помнила его вкус и мечтала о нем. – А теперь молчи и слушай. – Пригубила вино, густое, терпкое, безумно вкусное. – Ты отдашь мне моего Ларса, и мы с ним будем жить в комнате для твоих гостей. Он будет хорошо есть, его никто не тронет больше. А я буду давать тебе противоядие. Немного, только, чтобы не сдох и не болело ничего.

– А что ты еще хочешь?! – Прошипел Драйвер. Он был бледен, его прошиб пот, руки тряслись, внутри все клокотало от бешенства. Но Кира была права – он был труслив и слаб, в нем не было ни сил, ни мужества настоять на своем, рискнуть и надавить на нее. Жестокий и безжалостный с беззащитными, с сильными он никогда не мог тягаться – даже пытаться не пробовал.

О, как он хотел раздавить эту девку! Она не просто осмелилась нагло говорить с ним, не только посмела причинить ему вред, – она сделала это здесь, в его святая святых, там, где Теодор Драйвер полагал себя полностью защищенным от любого вреда, от любого страха! Сначала Барр, теперь она – но как, как такое могло произойти, немыслимо, невозможно! Это был его рай, его идиллия, его личный мир, где все должно было быть только так, как нужно было ему – он был бог этого мира!

– Я много, чего хочу. – Сказала Кира. Ей тоже было страшно. До этой минуты. Она блефовала – Драйвер мог и не испугаться, решить, что может найти другого врача, вернуть Вонючку… Но он сдался – она видела. От победы и вина слегка закружилась голова. – И все это я теперь получу.

Если бы Драйвер мог видеть, каким затаенным злорадством горят при этом глаза его телохранителей, ему стало бы совсем плохо. Хорошо, что он этого не видел.

 

Помня о просьбе Маргариты Бергстрем, Алиса все‑таки нашла момент, и обратилась к Гарету. Женщины еще не отбыли в монастырь, находились под домашним арестом в ожидании того, как герцог решит их судьбу. Момент она выбрала очень искусно, Гарет был доволен, даже весел, и рядом были только самые близкие друзья и брат. И все равно, упоминание неприятных для него имен вызвало в Гарете легкое раздражение.

– Вы знаете, дорогая герцогиня, – сказал он, тем не менее, вполне ласково, – как неприятно мне само звучание имени: «Бергстрем». Но как я могу отказать вам в вашем ходатайстве? – Он взглянул на брата. – Позовите этих женщин сюда. – Взгляд его упал на Кальтенштайна, и лицо приняло озорное и слегка ехидное выражение – всего на миг, но Гэбриэл и заметил, и понял. – Сколько их – четверо? Всех зовите.

Дамы, трепеща, предстали перед герцогом в саду Алисы через несколько минут. Самая красивая из них была Анна Сэведж, самая молодая – Патриция О’Келли. Маргарита Бергстрем смотрелась на их фоне особенно блекло. Мужчины в роду Бергстремов всегда были видные, крупные, плечистые, носатые, с длинными породистыми лицами. Женщины обладали примерно теми же чертами, что их отнюдь не красило. По мнению Гарета, дама Бергстрем походила на лошадь. Гэбриэл, не так сильно настроенный против нее лично, в целом был согласен: не красивая дама, да.