Хроники Нордланда: Старый Король

– Вовсе отменить свой приговор я не могу, дамы отправятся в монастырь, но и пренебречь вашей просьбой, дорогая герцогиня, я не могу тоже, потому монастырь они выберут себе сами. – Гарет выдержал небольшую паузу. – Но так как я сегодня особенно милостив, – он усмехнулся, – я дарую одной из дам шанс. Я обещал вам, граф, – Гарет взглянул на Кальтенштайна, – устроить ваш брак с дамой из древнего и знатного рода. Вот перед вами четыре дамы из самых знатных и древних семей Междуречья. Вашей избраннице я верну титул, свободу и часть имущества, которое она принесет вам в приданое.

Дамы покраснели и растерялись. Анна Сэведж, вполне осознавая свое превосходство над товарками, слегка оживилась и кокетливо потупилась.

Но Гарет недооценил щепетильность рыцаря Кальтенштайна. Тот поклонился всем дамам разом и произнес своим глуховатым низким голосом, как всегда, медленно и слегка уныло:

– Все четыре дамы кажутся мне безупречными и прекрасными, ваша светлость. Я не могу оскорбить трех из них, отдав предпочтение четвертой. Но если одна из них сама захочет взять в мужья вдовца с четырьмя дочерьми, я буду горд…

– Я согласна!!! – Рванулась вперед Маргарита Бергстрем. На несколько секунд все замерли, потрясенные, даже сама Маргарита, которой вдруг стало так страшно! Но сильнее всех были потрясены Гарет Хлоринг и Анна Сэведж. У Гарета окаменело лицо и глаза превратились в синий лед, а Анна самым натуральным образом открыла рот и вытаращила глаза. Первым опомнился Кальтенштайн. Если он и имел в виду красавицу Анну, то ничем своего разочарования не выдал. Учтиво поклонившись на этот раз только Маргарите, он произнес:

– Вы оказали мне неслыханную честь, сударыня. Примите мои руку и сердце, и я не дам вам малейшего повода пожалеть об этом.

Гэбриэл первым понял, что отныне Кальтенштайн перестал быть фаворитом герцога Элодисского. Раз и навсегда. Но сам проникся еще большим уважением и некоторым восхищением в адрес этого человека. Отец прав: рыцари существуют. Говорить о том, что никаких рыцарей нет и не было никогда, любят те, кто сами давным‑давно предали все идеалы рыцарства и страстно не желают признать свою низость, пытаются внушить всем и себе в том числе, что благородство, честь, чистота – ложь, притворство, иллюзия.

– Браво, граф. – Сказал Гэбриэл. – Благодаря вам, еще одним Бергстремом на Острове станет меньше.

– Вновь вы оказали нам огромную услугу, рыцарь Кальтенштайн. – Гарет поймал подачу брата, глаза снова потеплели – но не до конца. – В бездну Бергстремов – да здравствует Маргарита Кальтенштайн! Мое слово твердое. Я возвращаю вам, дама Кальтенштайн, замок Шайлар со всеми угодьями.

– А с меня, – сказал Гэбриэл, – пятьсот дукатов приданого. Совет да любовь!

Остальные дамы с трудом приходили в себя. Возможность устроить свою судьбу мелькнула молнией – и исчезла навеки. Особенно потрясена была Анна, которая несколько секунд была абсолютно уверена, что станет графиней Анвилской. Граф, конечно, так себе жених, старый, некрасивый, и не смотря на богатую одежду, все равно какой‑то… словно молью траченный. Но в ее‑то положении, и привередничать?.. И тут, благодаря этой бледной лошади, Бергстремше, все рухнуло! Машинально подтвердив, что, как и ее подруги по несчастью, она выбирает монастырь святой Бригитты в Разъезжем, Анна подарила напоследок Маргарите такой взгляд, что если бы взглядом можно было убить, Маргарита не только умерла бы на месте, но и была бы самым жестоким образом расчленена на мелкие куски, которые были бы втоптаны в грязь табуном бешеных лошадей!

Счастливице же было не до нее. Вообще ни до кого. Она сама себе не верила, сердце выпрыгивало из груди. Стало вдруг понятным выражение: «Не чуя под собой ног». Именно так она и ощущала себя: словно не стоит на земле, а парит в воздухе, легкая, взволнованная, испуганная, счастливая. В отличие от Анны, Унылый Ганс Маргарите нравился. Длинное его лицо ей казалось благородным и очень привлекательным, низкий глухой голос – волнующим.

Сам счастливый жених, если и ощутил разочарование, если и отдавал в душе предпочтение красавице Анне или юной Патриции, не позволил себе ни единым жестом или взглядом выразить это. Со своей благоверной Унылый Ганс всегда впоследствии был учтив и ласков, неизменно обращаясь к ней не только при слугах и гостях, но и наедине, на «вы», и только «любовь моя». Так же обращалась к нему и жена. Так не бывает, но так они и жили потом: не сказав друг другу ни одного грубого слова, всегда внимательные, заботливые и любящие. Более того! Через год супружества Маргарита подарила своему супругу мальчика – не смотря на свой возраст, двадцать восемь лет, по меркам Нордланда, старуха. Некоторые утверждали даже, будто во время крестин своего позднего сына и наследника Унылый Ганс улыбался, но мало кто этому верил. С падчерицами Маргарита даже после рождения сына была неизменно ласкова и внимательна, а мужа просто боготворила. Гарет, как и думал Гэбриэл, Гансу этой выходки так и не простил по‑настоящему, и слегка к рыцарю Кальтенштайну охладел, но Гэбриэл напротив, проникся безграничным уважением, так что в смысле покровительства сильных мира сего Ганс Кальтенштайн почти ничего не потерял.

 

Узнать, что сэр Гохэн обретается в трактире «У Красной королевы» Дрэду было нелегко, но он узнал. К этому моменту мух стало неисчислимое множество, так как множились они в геометрической прогрессии, и достали они посла‑инквизитора так, что он превратился в дерганого невротика, пугая постоянными вспышками неконтролируемой ярости слуг и даже секретаря. Настроение его менялось по нескольку раз за час, он то истерически язвил и смеялся, то приходил в бешенство, то погружался в пучины меланхолии – со стороны казалось, что инквизитор повредился в уме. Понимая, что рассказывать про осаждающих его мух – значит, только подтвердить подозрения, которые он с легкостью читал во взглядах и опасливом поведении окружающих, Дрэд молчал, но ночи ждал с ужасом. Привыкнуть к невидимым мухам оказалось невозможно, они раздражали, бесили, изводили. От них невозможно было ни закутаться в какое‑нибудь покрывало, ни отбиться, ни притерпеться. Спал он урывками днем, а ночью начинался кошмар – а ночи удлинялись с каждым днем, наступала осень, самое красивое и приятное время в Нордланде, хоть и самое короткое. Отступила изнуряющая летняя жара, исчезали постепенно надоедливые летние насекомые, частые небольшие дожди сделали воздух влажным и пахнущим мокрой землей и грибами. Особенно красиво было осенью в Элиоте. Сама эстетика этого слегка пафосного, чопорного города была какая‑то осенняя, пасмурная, дождливая. И уютнее всего в этом неуютном городе было именно в дождливый осенний день, когда улицы его раскрашивались разноцветными кленовыми листьями, пахли влажными мостовыми, поблескивали мокрым умытым камнем. В такие дни в чистых его кварталах было много прогуливающихся горожан, любующихся осенними улицами, красотой осенних кленов. На мостиках через каналы встречались друзья и влюбленные; под ними неспешно скользили лодки торговцев по темной, украшенной яркими листьями, воде, как дорогое зеркало, отражающей город, мосты, горожан, клены, буки и тисы.

И мастера Дрэда, который целенаправленно двигался в сторону Фонарной улицы, находившейся в одном из самых богатых районов Города Мертвой Королевы. Замученный, подгоняемый надеждой и сомнениями, Дрэд шел по улице, не замечая ничего и никого, как никогда прежде, похожий на чудака не от мира сего, настолько, что прохожие, праздно прогуливающиеся по мостовым, переходили на другую сторону улицы при виде этого странного чудика, который шел какой‑то дерганой, неровной походкой и постоянно гримасничал, обсуждая сам с собой что‑то непонятное: какие‑то мухи, какие‑то чары, какого‑то демона…

– Убить его оказалось нелегко, – бормотал Дрэд, жестикулируя при этом, – но это обязательно будет сделано, даже не сомневайтесь, сударь… не знаю, как обращаться к вам…