Хроники Нордланда: Старый Король

Алиса говорила когда‑то Гэбриэлу: ей страшно было открываться для своей истинной сущности, становиться настоящей, стопроцентной лавви. Феечке нравилась ее теперешняя жизнь, нравились подруги, наряды, Хефлинуэлл, и даже благотворительность и другие обязанности леди. Алиса боялась, что все это утратит для нее всю прелесть и всю радость после того, как она окончательно инициируется. Поэтому она наслаждалась своим «здесь и сейчас», наглухо закрывшись от своей истинной сущности. Но та порой давала о себе знать. Смутными предчувствиями, тревогой, видением того, что обычным людям и даже эльфам видеть было не дано. И это был как раз тот самый случай: Алиса почувствовала какое‑то скверное присутствие, какую‑то порчу, червоточину. Что‑то было… Феечка прикрыла глаза, в которых замерцали золотые искры, сосредоточилась, на какие‑то мгновения перестав слышать подруг, зато отчетливо услышав другие звуки. Звучали растения, звучали предметы. Звучали каменные стены и деревянная мебель. Звучали тела людей вокруг. Перед закрытыми глазами Алисы расцвели радужные контуры живых и неживых объектов. И еле уловимый звук, от которого мурашки побежали по коже, мгновенно ощетинившейся мельчайшими волосками от ощущения опасности, слабой, но отчетливой и страшной. Феечка, не открывая глаз, обернулась на звук и увидела маленькое черное зернышко в кучке радужных силуэтов, – ее дам и служанок. Не рассуждая, не колеблясь, лавви ударила, уничтожая опасность, стирая ее в пыль, бесследно. И лишь очнувшись и открыв глаза, вдруг поняла, что не определила, кто из ее девушек принес в ее сад это зло. Феечке стало не по себе. Кто‑то из этих милых, оживленных, очаровательных девушек был предателем и врагом.

 

– И ты даже примерно не поняла? – Гэбриэл хмурился.

– Нет. – С сожалением ответила Алиса. – Я не подумала. Я ощутила зло, увидела его и уничтожила. Это произошло так… быстро, и словно бы само. Я не думала в этот момент. Это была словно бы не я… не совсем я.

– И что это было? Колдунство какое‑то?

– Нет. – Уверенно ответила Алиса. – Это была какая‑то вещь. Может быть даже, – феечка слегка оживилась от этой мысли, – девушка даже и не знала, что это такое.

– Тогда она сейчас вовсю болтает об этом. – Заметил Гэбриэл. – Типа, ах‑ах, девочки, представляете, у меня было такое вот колечко, и оно куда‑то пропало, не видели случайно?

– Правда! – Алиса взглянула на своего супруга влюбленными глазами. Как Гэбриэл любил этот ее взгляд! Ее дивные глаза при этом излучали такую нежность, что от нее даже начинало предательски пощипывать в носу. Чего бы он ни отдал и не сделал за этот ее взгляд! Эта нежность, эта вера в него, которая не иссякала даже не смотря на все их ссоры, и сковывала, и обязывала, и вдохновляла, и давала силы и решимость. Гарет считал, что любовь делает мужчину слабым. «Делает. – Соглашался Гэбриэл. – Но при этом такие силы и решимость дает, что тебе пока и во сне не снились». Он считал, что никогда не забудет, что именно вывело его когда‑то с Красной Скалы – не ненависть, не жажда свободы и даже не жажда мести. Его вывело жгучее желание спасти Алису, любовь к ней. Феечка была его возлюбленной, его талисманом, его жизнью. А ссоры… ну, что ж. Совершенства не бывает!

– Я попрошу Розу. – Сказала Алиса. – Она послушает и поспрашивает других служанок. Как бы между прочим.

– Правильно. – Одобрительно кивнул Гэбриэл. – Если эта сучка знала, что делает, то нельзя ее всполошить.

Он не знал, что именно в этот момент одна из дам Алисы незаметно и осторожно вытряхнула из маленького очаровательного кошелечка, в которых дамы, интересничая, носили какой‑нибудь сувенирчик от воздыхателя или возлюбленного, горстку пыли – все, что осталось от крошечного крысиного черепа, который еще утром горел зеленым огнем из пустых глазниц. И не знал, что это уже не первая попытка пронести в Южный сад подобную заряженную некромантией вещицу.

 

Верный своему обещанию обязательно узнать, кто из обитателей Хефлинуэлла был пажом герцогини Лары двадцать лет назад, Альберт Ван Хармен действовал осторожно и незаметно. Он просто разговаривал, а точнее – слушал. Старожилы замка охотно ударялись в воспоминания, а Альберт слушал, даже не задавая наводящих вопросов, просто слушал, в потоке воспоминаний и ненужной информации вычленяя то, что его интересовало, точнее, сначала только наводки на это. Эти разговоры позволили ему вычленить тех, кто мог владеть именно нужными ему воспоминаниями, и сосредоточиться уже на них. Мимоходом, не форсируя события, не нажимая, чтобы не спугнуть неведомого предателя, Альберт вел свои изыскания, все ближе подбираясь к своей цели: к человеку, который двадцать лет назад был пажом в свите герцогини Лары, и однозначно был причастен к ее пропаже и смерти.

К некоторому своему удивлению, о человеке этом впервые упомянул тот, от кого Альберт почему‑то никаких важных сведений не ожидал: Бонифаций Гриб. И, что еще характернее, в разговоре не с ним, с Ван Харменом, а с графиней Маскарельской.

– Он в свое время многообещающим юношей был. – Сказала графиня, и Бонифаций, который теперь постоянно увивался где‑нибудь поблизости от нее, то и дело жалуясь, ябедничая и обличая, тут же возразил:

– Негодником сызмала был, негодником и остался. Воля ваша, ваше сиятельство, но я бы ему такое важное дело не доверил бы, нет, не доверил!

– Почему это?

– Он еще когда в свите ее светлости, герцогини Лары, был, – тут Альберт, просто проходивший мимо, насторожился и сделал вид, будто очень заинтересовался ближайшим окном, – зарекомендовал себя очень плохо. Ленивый, праздный и никчемный был мальчишка. И еще подозревался в том, что на руку не чист, но доказательств не нашли. Из‑за лени своей и жив тогда остался, не поехал с ее светлостью дальше Блумсберри. Что‑то он такое натворил, что она наотрез ему не велела ехать с нею. Да вот господин Ван Хармен вам скажет, что есть здесь получше кандидаты!

– Простите? – Альберт сделал вид, будто не слышал, о чем они, поглощенный созерцанием окна.

– Их сиятельство отбирает людей в свиту ее высочества, которая скоро отправится на Север. – С искренним и истовым подобострастием указывая на графиню, сообщил Гриб. Он и в самом деле не лицемерил: он искренне и преданно обожал сильных мира сего. Практически, всех. Какое преступление бы не совершил какой‑нибудь рыцарь знатного и древнего рода, Бонифаций Гриб готов был оправдать его без вариантов. Титулованная особа, вне зависимости от пола, репутации и отягощающих ее прегрешений, в глазах Гриба была во всем и всегда права и уже самим фактом своего рождения и положения достойна преклонения. И, повторюсь, это не было лицемерием – он на самом деле так думал и чувствовал.

– Вы хотите, чтобы я посоветовал кандидата? – Вежливо спросил Ван Хармен. Графиня Маскарельская до сих пор не определилась: нравится ли ей этот человек, или нет. Он никогда не позволял себе и тени дерзости или неуважения, и все же ей, как и Гарету, да и Гэбриэлу порой тоже, постоянно мерещилось в нем что‑то дерзкое… или какая‑то издевка? Или что‑то еще? Не важно. Главное – это было как‑то неправильно для человека в его положении!

– Люди должны быть самые надежные. – Сказала она довольно сухо. – Вы же понимаете, какое время сейчас, и какая обстановка на Севере!

– О, да. – Согласился Альберт. – И о ком сейчас шла речь?

– О сокольничем их драгоценного высочества. – Сообщил Гриб. – Об Оливере Стоуне.

– Стоуне, Стоуне… – Альберт сделал вид, будто пытается вспомнить, хотя хорошо знал этого человека. – Говорите, он тоже в свите ее светлости был? Сколько ему лет?