Хроники Нордланда: Старый Король

– Я просто знаю, и все. – Ответил Гэбриэл, бестрепетно встречая взгляд брата‑близнеца. Гарет уже успел узнать этот его взгляд и не любил его. В эти моменты он ощущал, что Гэбриэл смотрит на него с позиции непоколебимого превосходства. «Я сказал. – Говорил этот его взгляд. – А ты понял и смирился». Впрочем, любил‑не любил, а противопоставить этой уверенности брата Гарет уже ничего не мог. И, как он подозревал уже, – никто не мог. Даже безграничное терпение, с которым Гэбриэл сносил капризы Алисы, продолжая любить ее, шло не от слабости, а от силы, силы, пределов которой измерить никто в окружении Гэбриэла не мог – даже его брат‑близнец. «Да, – подумалось Гарету, – тетка тоже не сможет его осадить. Только убить… если посмеет».

Даже ее брату не приходило в голову, что Изабелла как раз всерьез размышляет об этом. То, что одну из ее позорных тайн знают Драйвер и Братство Красной Скалы, ее волновало мало – она тоже знала о них вещи не менее позорные. Но мысль, что это узнает брат, искренне пугала и мучила ее. Странно, но Изабелла лучше бы узнала, что брат умер, чем оказалась бы разоблаченной в его глазах. Этот парадокс испытывали многие в Нордланде, даже те, кто искренне ненавидел принца Элодисского и желал ему смерти – все они в то же самое время сознавали его превосходство и не хотели бы пасть в его глазах. И королева не была исключением. Да, наверное, она любила брата. Своей странной, извращенной любовью, но любила. И внутри нее шел отчаянный разлад. Племянники и их растущая популярность пугали ее куда больше, чем все остальное, и, заручившись поддержкой Ордена, Изабелла уже могла бы рискнуть и избавиться от соперников в лице Гарета и Гэбриэла. К тому же, последний пугал и бесил ее сам по себе. Сказать‑то он, положим, никому в самом деле не скажет… Но уже то, что он сам знает, да еще и неприкрыто осуждает ее, Изабеллу бесило страшно. С другой стороны, она понимала, что гибели сыновей брат не переживет. А не будет его – и останется только ненадежная поддержка иоаннитов, которая может прекратиться, случись что с Дезире. И Изабелла злилась, размышляя, прикидывая так и эдак, и не в состоянии принять окончательное решение. Единственное, что она решила твердо – браку Гарета и Софии не быть! Герцог Анвалонский страшный противник. Если он захочет, чтобы его зять стал королем, он сделает его королем, и большинство норвежцев будет на его стороне, а значит, у Изабеллы не будет ни единого шанса. Не так давно она готова была рискнуть даже этим, ибо положение было совсем отчаянным, но теперь, когда все изменилось, и чаша весов склонилась на сторону Хлорингов, в таком радикальном средстве уже не было нужды. Да и потом, сомнительная невеста‑бастардка, о темном происхождении которой знает или догадывается каждый второй на Острове, годилась на безрыбье, когда катастрофа была на носу и казалась неизбежной, но зачем она была теперь, когда к услугам Гарета Хлоринга были лучшие невесты Европы? И Изабелла ломала голову над создавшейся проблемой и так, и эдак, прикидывая, как не позволить Гарету жениться на Софии и не поссориться при этом с Анвалонцем, который один стоил всех остальных союзников Хлорингов и короны. И, так как задача перед Изабеллой стояла трудная, почти невозможная, она и маялась так, не зная, как быть. И почему проклятые мальчишки не погибли в Междуречье?! Ведь все шло к тому, все! И ей не пришлось бы ничего выдумывать и мучиться так… Она имела бы полное право забрать к себе племянницу и устроить все так, как нужно было ей и королевству.

Ибо Изабелла свято верила в то, что «государство – это она», и что только под ее правлением Нордланд имеет шанс на процветание и покой.

 

Городок Милония находился на крайнем юге Нордланда, южнее Элиота, на месте впадения в море крайней правой протоки разбившегося в дельте на протоки Фьяллара. Это был небольшой портовый городок, в порт которого заходили только те, кто шел из Далвегана в Ашфилдскую бухту и не хотел подниматься в Элиот – таких было немного, – да местные рыбаки и охотники на морского зверя. И контрабандисты – как и города Ашфилдской бухты, Милония была излюбленным притоном контрабандистов. Именно с местными контрабандистами связались друзья Ворона, промышлявшие тем же в Сайской бухте, и именно местные обещали полукровкам не безвозмездную помощь. Ворон привез посылку – груз мелких, но очень ценных товаров, в основном, эльфийских: украшения, зеркальца, шелковые панно, рамки, шкатулки и прочие мелочи. Многие были работой полукровок из Денна, но торговцы и контрабандисты все равно выдавали их за эльфийские вещи. Спрос на них, чем дальше от эльфийского побережья, тем был все больше и больше, и цена взлетала до небес. При всей ненависти к эльфам, все, что имело какую‑то связь с ними, ценилось необычайно высоко. Особенно ценились эльфийские изделия в Элиоте, городе богатом, помпезном, очень спесивом. Эльфы там никогда не бывали, и легальные эльфийские товары стоили нереально дорого.

Узнав об этом, Манул сильно втянула в себя воздух, глаза заблестели.

– Ворон, – вкрадчиво заговорила она, – а не создать ли нам корпорацию? У тебя – связь с эльфами, у меня – побережье, возможность ходить по морю и все такое? А? Ты подумай, это золотое дно!

– Я подумаю. – Уклончиво ответил Ворон. Двое Кошек и один из Птиц, Дрозд, отправились с местными проводниками на последнюю из ферм, находившуюся среди дюн южного побережья. Если дети еще там, они успели. Если нет – будут пытаться на быстроходной посудине контрабандистов догнать «Наяду». Остальные ждали их в портовом кабаке, месте, где собирались все маргиналы, куда не заглядывала стража, и где можно было раздобыть как какую‑нибудь редкостную вещицу, так и нож в брюхо. Прямо под полом стоявшего на сваях большого приземистого строения плескалась соленая океанская вода, которая поглощала неосторожных надежно и почти всегда навечно. Как оно водится в таких заведениях, здесь было грязновато, но зато шумно и весело. В очаге на вертеле поджаривалась туша теленка, от которой слуги ловко срезали готовые куски и разносили постояльцам, пахло дымом, жареным мясом, перегаром, мышами, крепким мужским потом и бог его знает, чем еще, – обычный запах дешевого постоялого двора. Музыка была под стать: веселая, даже какая‑то разухабистая, немного навязчивая. Женщин было мало, и все – шлюхи. Среди них ни одной сколько‑нибудь свежей и красивой, все потасканные, полупьяные или пьяные в стельку, с небрежно замазанными свинцовыми белилами синяками под глазами, в несвежей одежде, которая считалась здесь развратной, – в юбках с открытыми икрами и блузках с глубокими декольте, – и простоволосые, что себе позволяли в Нордланде, да и по всей Европе только гулящие. Впрочем, сальные и жидковатые космы местных девок только пьяного в хлам и могли соблазнить. Те, кто потрезвее, жадно поглядывали на Манул, Сову и Зяблика. Последняя привела к столу Вепря. Тот чувствовал себя еще плохо, но уже ходил, даже не опираясь на свою подругу, но Зяблик все равно поддерживала своего парня.

После того, как Вепрь прикрыл собой Конфетку, обожаемую всеми без исключения Птицами, его приняла в свое суровое сердце даже Сова, и так же, как и Зяблик, и сама Конфетка, сидела подле его постели, пока он оправлялся от довольно тяжелой раны.

Вепрь особенно сильно хотел, чтобы они обогнали «Наяду» и встретили здесь. Дальше, чем ближе к Найнпорту, тем больше была вероятность встретить кого‑то, кто его узнает и вспомнит. Здесь, в Милонии, Вепрь был всего один раз, лет пять назад, и не думал, что кто‑то его признает. Хотя они тогда славно покуролесили здесь…До сих пор вспоминать противно. Хорошо, что большинство полукровок для людей, как и эльфы, на одно лицо.

– Вы в городе особо‑то не мелькайте. – Говорил Джек Кривая Пятка, главарь местных маргиналов, по слухам, приятель и давний соратник самого Серого Дюка. – Чельфяков, прошу прощения, здесь очень не любят.

– А что, здесь их много? – Поинтересовалась, не сдержавшись, Сова.

– Вообще‑то, совсем нету. – Спокойно ответил Кривая Пятка. – Лет пять назад здесь из Найнпорта чельфяки побывали, и такую память после себя оставили, что больше и не надо для ненависти‑то.

– Что они такого натворили? – Недоверчиво спросил Ворон.