Хроники Нордланда: Старый Король

– Прискорбно. – Покачал головой Тиберий. Он пошел вслед за Гэбриэлом, едва тот бросил небрежно, проходя мимо: «Поговорить надо». Дело было в Золотом Зале, где ее величество и его высочество слушали пение группы менестрелей из Германии, прибывших в Нордланд, как они сами признались, в надежде обрести здесь покой и славу. Сотрясаемая затяжной войной и церковным расколом, случившимся сразу за Черной Смертью, Европа в данный момент была скорбным местом, и шестеро музыкантов, четверо мужчин и две девушки, перво‑наперво наелись, не скрывая, что давно не ели так много. Они были рады даже опостылевшим всем яблокам, и слуги радостно скармливали им то, что было жаль выбрасывать.

Но пели они прекрасно, играли еще лучше, и королева и принц Элодисский были довольны. Королева даже пригласила их поехать с ними по Острову, на что менестрели радостно согласились. Посмотреть загадочный Нордланд, да еще в составе королевской свиты – это была удача из удач! И, видимо, именно эта радость придала их игре и пению особые блеск и душевность. Так что исчезновения Тиберия его высочество даже не заметил. Нордского музыканты еще не знали, пели по‑немецки и на латыни, но и королева, и принц прекрасно знали эти языки, как и еще несколько. Знал и Тиберий, а Гэбриэл – нет. Немного послушав, и решив, что поют ничего себе, он все‑таки прошел к Тиберию, вызвал его, и сообщил о смерти сокольничего.

– Прискорбно. – Повторил Тиберий. – Не хотелось бы говорить об этом его высочеству. А где их светлость?

– Я тебе это говорю. – Сказал Гэбриэл, глядя ему прямо в глаза.

И изумляясь. Он почему‑то всегда видел Тиберия красивым, исполненным достоинства и благородства, и так же его видели остальные. У него были необыкновенно красивая голова, осанка, хорошая, не смотря на возраст, фигура, прекрасные манеры и добрая улыбка. Сейчас Гэбриэл вдруг понял, что никогда не присматривался к нему, не заглядывал ему в глаза. Глаза были маленькие, колючие, холодные. Да и черты красивыми не были, он казался таковым из‑за благородства манер и всегда приятного выражения лица. Словно пелена спала с глаз: Тиберий был крайне неприятным человеком. И в этот момент и не пытался как‑то исправить положение. Было такое ощущение, что он рад.

– С какой стати? – Спросил он, тем не менее.

– За что? – Прямо спросил Гэбриэл. Ответом ему сверкнула такая ненависть, что мурашки пошли по коже.

– Откуда мне знать? – Губы улыбнулись привычной доброй улыбкой. Но глаза буравили и ехидничали.

– Хорошо. – Усмехнулся Гэбриэл. – Пойдем другим путем. – Он показал Тиберию окровавленный нож. – Это кровь убитого. Эльфы Старшей Крови, как Терновник, к примеру, или Лесная королева, способны с помощью этой крови узнать, что он видел и о чем думал перед смертью. Так понятнее будет? Я сделаю это официально, публично, перед отцом и королевой.

Ненависть больше не пряталась, мелькнув молнией. Она горела огнем.

– Проклятые твари. – Процедил Тиберий. – Вонючая нечисть! Хочешь знать, за что?! Я ненавижу их! Эту проклятую эльфийскую шлюху, которая окрутила Гарольда… И ее отродье, полуэльфов, тебя и твоего брата! Ее братьев, надменных, тупых, бесстыжих… Ненавижу! – Он и в самом деле, словно сбросил камень с души. – Я говорил Гарольду, я предупреждал его, что она принесет ему только горе и смерть, что она погубит его… И был прав, тысячу раз прав!!!

– Так значит, горе и смерть принесла ему она, а не ты? – Гэбриэл с трудом удерживался от крика и удара. – Не ты предал ее и своего господина? Не ты устроил это похищение?

– Это был превентивный удар! – Выпалил Тиберий. – Не тебе, мальчишка, меня судить! Что ты понимаешь… Что ты можешь понять, ты, полу животное?! Ты и твой брат – проклятие Гарольда и острова… Вы создали нам всем столько проблем, вы все губите, губите!!!

– Не могу? – Гэбриэл чуть скривил рот. – Да нет, могу. Отец был счастлив, а ты отнял у него это счастье. Хотел единолично всем владеть? Отца довел до удара, от меня избавился, Гарета в Европу сплавил, в самое пекло – авось сгинет, да?.. Поиску его противился, как мог. И сидел здесь десять лет, как паук в паутине, именем отцовым сам здесь заправляя всем, а?

– Не смей!!! – Тиберий побелел, голос стал хриплым. – Не смей касаться моей любви к Гарольду, он все для меня!!! Это великий человек, это человек…

– да брось. – Перебил его Гэбриэл. – Мне‑то эту пургу не гони. Любовь? Это из великой любви ты его лишил всего, что он любил? И наблюдал, как он погибает, и ручки свои липкие потирал? Сколько ты собирался доить Хефлинуэлл и Элодис, прежде чем свалил бы – и куда ты, кстати, собирался? Не признаешься?

– Я никогда, – напыщенно произнес Тиберий, – не действовал из корысти! И не смей упрекать меня в этом!

– Ну, может, ты и сам в это поверить исхитрился. – С презрением произнес Гэбриэл. – Но черта с два ты все это по любви творил. Ты предал отца, связавшись с его врагом, и ты знал, с кем связываешься, и что почувствует отец, когда все узнает. Ты проклятый предатель, ты иуда, Тиберий. Брат и отец могут поверить в твои сопли про любовь и преданность, но мне‑то ты очки не вотрешь. Ты ничтожная мразь, трусливая и жадная.

– Проклятый чельфяк! – Закричал Тиберий, потеряв всякое терпение и выхватывая кинжал. – Да, да, да!!! Я ненавижу всю вашу семейку, тебя и братца, и всех вас, Хлорингов, до десятого колена, я проклинаю и ненавижу!!! Меня слугой, рабом сделали в детстве, приставили к больному щенку, который бредил эльфийкой и сутками мне про нее рассказывал, а я ненавидел эльфов, ненавидел, ненавидел!!!

Он замер. Гэбриэл смотрел на него и так паскудно ухмылялся, что Тиберий заподозрил неладное. Холодея, повернул голову – и увидел Гарета, графа и графиню Маскарельских и герцога Анвалонского. У графини было написано такое изумление на лице, что это было бы даже забавно – если бы Тиберий не понимал при этом, что будет следствием этого изумления. Герцог Анвалонский презрительно скривился, граф Маскарельский смотрел грозно и холодно. Редко когда его покидало привычное добродушие и флегматичное спокойствие, но в такие моменты граф был по‑настоящему страшен. Тиберий, бледный, как смерть, криво усмехаясь, отступил от них к окну.

– Что ж. – Сказал спокойно. – Вот и сброшены маски. Я даже рад. Я так устал… Я рад, что вы все скоро сдохнете. Ничто вам уже не поможет. И я этому поспособствовал. Я хочу, чтобы вы все это знали. Чтобы ОН знал. – И не успел Гэбриэл помешать ему, как Тиберий с силой вонзил кинжал себе в грудь, где сердце. Графиня вскрикнула, и муж повернул ее лицом к себе, обнял, не давая смотреть на смерть того, кого все они привыкли считать членом семьи, лучшим и преданнейшим другом и благородным человеком. Гарет стоял неподвижно, и по лицу его трудно было что‑то понять, но Гэбриэл знал, чувствовал. И за это чувство он готов был воскресить и еще несколько раз убить Тиберия.

Вернувшись в Клойстергем из аббатства, где встречался с Бергстремом и Скоггландом, Кенка неприятно, тревожно увидел брата совсем больным. Сам герцог считал, что ему лучше, но беспощадная правда была в том, что даже самые невнимательные не сомневались, что он не жилец. Цвет лица, отечность, синяки под глазами, желтые, с красными прожилками, белки глаз, синие или серые губы – все выдавало суровую правду. Доктор, отчаянно труся, давал ему не столько лекарства, сколько средства, которые поддерживали в нем жизнь и притупляли боли, потому герцог и чувствовал облегчение. Но дело стремительно шло к концу, и это видели все, в том числе понял и брат.