Хроники Нордланда: Старый Король

Населяли Клойстергем почти исключительно потомки датчан, шведов и норвежцев, в разное время и по разным причинам оставивших свою родину и обосновавшихся на Острове. Клойстергем почти одновременно с Гранствиллом построил у себя христианскую церковь в далеком десятом веке; и первые жители Далвегана были именно скандинавские христиане, которых не принимали у себя на родине, дольше всей остальной Европы сопротивляющейся новой религии и остающейся верной Одину и старым богам. Клойстергем крайне гордился своей древней христианской историей, даже перед Гранствиллом, который оставался языческим и после того, как Аскольд Святой, Аскольд Равноапостольный, принял христианство и выстроил свою первую в Нордланде церковь. Что с того, если его подданные новую религию принимали долго, трудно и неохотно? А Далвеган уже тогда был почти целиком христианским! Это свое превосходство клойстергемцы всячески подчеркивали и ревниво оберегали память о первых христианах острова. Улицы, площади и даже таверны носили имена первых христиан и монахов. Не исключением была таверна святого Гримхольда, находившаяся на площади святого мученика Торда Верного. Площадь венчала улицу мученика Христиана, которого, по местному преданию, замучили норвежские наемники Карла Основателя, и которая вела к площади прямо от порта. И здесь и ждал обещанную эльфийскую девочку секретарь мастера Дрэда, посла‑инквизитора.

Он был испанец, из древнего Арагона, и в Нордланде ему не нравилось. Элиот ему казался скучным, Сандвикен – убогим. Даже Лионес, которым гордился весь Остров, считая его прекраснейшим своим украшением, куда секретарь как‑то приезжал, сопровождая Дрэда, показался ему невзрачным и довольно‑таки скучным городком. Клойстергем в этом смысле ничем не превосходил своих нордландских собратьев – в глазах человека, тоскующего по залитым южным щедрым солнцем виноградникам и апельсиновым рощам. Тесно прилепившиеся друг к другу высокие и узкие домики с острыми крышами, крытыми красной и серой черепицей, узкие улочки, куда почти никогда не заглядывало солнце, сырые, гнилые и вонючие, мрачные, неразговорчивые люди, которые казались ему унылыми и заторможенными… И ужасно некрасивыми. Женщины здесь были либо тощие, без волнующих подробностей в фигуре, с мужеподобными суровыми лицами, либо здоровенные, с мужскими руками и ногами, и опять же с суровыми и блеклыми лицами. Белокурые в большинстве своем, они казались безбровыми из‑за своих светлых бровей и ресниц, и совершенно невзрачными… И Элиот, – подумалось секретарю, которого звали Диего Мария Фернандо де Сааведра, – в этом смысле был только чуть‑чуть получше… Хотя и это «чуть‑чуть» было порой настоящим утешением… Ибо, не смотря на то, что Диего был монахом‑доминиканцем, женского пола он не чурался. Служанки, которые обслуживали его в таверне святого Гримхольда, были чистенькие, опрятные, в белоснежных передничках, и настолько некрасивые, что на них было даже неприятно смотреть.

Не то, что на молодую женщину – или девушку, – которая вошла в гостиную, снятую им для встречи с герцогом или его посланником. Девушка, – Диего решил, что ей не больше семнадцати, хотя держалась она так, что казалась старше и уж точно опытнее, – не была красивой в строгом понимании этого определения, но от нее трудно было отвести взгляд. Черная вдовья одежда не была ни унылой, ни бесформенной; узкие рукава платья подчеркивали красоту рук, а лиф плотно и волнующе облегал бюст, подчеркивая его соблазнительность. Украшений было мало, но они были дорогими и роскошными, и очень ей шли, шли ко всему ее облику, гордому, самоуверенному, и в то же время чувствовалась в ней какая‑то внутренняя хрупкость, притягательная для мужского сердца. У девяти мужчин из десяти, смотревших на Анастасию Кенка, внутри появлялось убеждение, что эта девушка – из тех, кто может быть не любовницей, не развлечением, но настоящей возлюбленной, одной на всю жизнь. Что не смотря на внешнюю гордость и силу, она хрупкая, нежная и одинокая. Появлялось желание разбить тонкий лед, которым она защищается от жестокого мира, и стать ее спасителем и защитником. Это была иллюзия – Анастасия была сильнее, чем казалось, сильнее даже, чем думала она сама. Но именно правильные иллюзии и формируют взгляды и убеждения. И Диего не был исключением.

Это мгновенно отразилось на его лице: глаза потеплели, в них появился азартный огонек, губы тронула легкая полуулыбка. Он, не отрывая глаз от Анастасии, непроизвольно потер пальцами щеку.

– Чем обязан визиту такого ангела? – Поинтересовался он с акцентом, показавшимся Анастасии весьма и весьма приятным. Даже сексуальным.

– Я племянница его светлости, герцога Далвеганского. Анастасия Кенка. – С завидным самообладанием заявила та. – Это деловой визит, не обязательно расточать мне дежурные комплименты. Герцог выполняет свою часть договора, эльфийская девочка здесь. И ждет, что вы выполните свою.

Диего нахмурился. То, что он обещал герцогу взамен эльфийской девочки, было так важно, так тайно и опасно, что любая предосторожность была оправдана, любых мер безопасности было мало. И поручить это – женщине?! Нет, Диего не был женоненавистником, наподобие Драйвера, отнюдь! Но при том, как большинство образованных людей своего времени, не считал женщин полноправными разумными существами. Некоторые из них, правда, порой ведут вполне даже разумные речи, но это заимствованное из книг, или из разговоров мужчин, ибо собственного разума женщина не имеет – в этом Диего, как и абсолютное большинство мужчин его времени, не сомневался нисколько. Вдобавок, женщины, – полагал он, – не умеют хранить тайны, и доверить женщине, да еще такой молоденькой, такое серьезное дело, такой важный секрет, – это просто безответственно!

А может, герцог просто испытывает его? Может, это какая‑то хитрая ловушка, какой‑то квест? Да нет, он уже слышал, что герцог в самом деле серьезно болен. И прислал не брата, не доверенного человека, мужчину, а юную племянницу! Полно, к тому ли человеку Диего вообще обратился?!

– Я хочу взглянуть на девочку. – Поколебавшись, все же сказал он. Анастасия, не оборачиваясь, хлопнула в ладоши. Один из рыцарей герцога Далвеганского, сопровождавших Анастасию, завел девочку. Кенка был прав: узнать в ней эльдар человеку, не знакомому с эльфами, было практически невозможно. В таких случаях можно было рассчитывать разве что на цвет глаз или волос, – если они были темнее или светлее, или рыжее, чем это обычно бывает у эльфов, – да на еле заметные признаки человеческой крови, которые могли быть, а могли и не быть. У этой девочки их почти не было. Разве что личико было чуть круглее, чем у чистокровных эльфов, да губы чуть полнее, но это делало ее эльфийскую красоту только теплее и нежнее. Диего замер. Он ждал какого‑то обмана, какого‑то подвоха, но не видел его. Девочка была безупречна.

К чести Диего следует сказать, что никаких грязных намерений в отношении этой девочки у него не было. К детям обоего пола он относился так, как и относится к ним любой нормальный человек, без тени чувственности. Этот ребенок для него был пока что трофеем, который он собирался увезти в Европу. Диего слышал, что эльфы, которых в разное время увозили в качестве трофея европейцы, быстро умирали, и думал, что это из‑за того, что делали они это насильно. Из насилия, – искренне считал Диего, – никогда не получится ничего хорошего, даже если речь идет о лошади или собаке, а уж разумное существо тем более будет сопротивляться насилию любым доступным ему способом. А вот ребенок – другое дело. Диего будет обращаться с этой девочкой ласково и бережно. Обучит ее, сделает христианкой, окрестит, и спасет тем ее душу. И если это возможно, если душа у эльфа все‑таки есть, вопреки церковной догме, то может, есть смысл не уничтожать их поголовно, а какую‑то часть принять в лоно церкви и использовать их уникальные таланты и возможности во славу Божью?