Красавчик. Царская немилость

Пётр Христианович горько хмыкнул. Со шляпы, точнее с треуголки, всё и началось. Или всё закончилось, чёрт бы её подрал. А ещё лучше того, кто издал этот идиотский указ, черти бы забрали к себе. Лишь пять дней назад он прибыл из своего небольшого имения в местечке Студенцы невдалеке от Подольска Московской губернии. Прибыл в Петербург на Рождество. Был зван самим императором Павлом в честь признания его заслуг. Жену Антуанетту и маленького совсем сына граф оставил в имении, а сам, приехав в Петербург, поселился у своего бывшего командира Валериана Зубова в доме на Миллионной улице. Погода тогда была отличная, и генерал‑майор решил прогуляться по набережной пешком. Насиделся в возке под медвежьей полостью за почти тысячу вёрст, что пришлось из Подольска до Санкт‑Петербурга преодолеть. Аж качало. Вот и решил пройтись – ноги размять.

И ведь забыл совсем про новый указ императора, тот их такую прорву за эти четыре года наиздавал, что все выучить и запомнить просто невозможно. Но про этот указ знал и даже как‑то обсуждал его с Антуанеттой, посмеиваясь над очередной причудой императора. Проходя мимо Зимнего дворца, всякий должен был снять шляпу или шапку. А он шёл себе по набережной, и только когда к нему подступил, преграждая дорогу, поручик – заместитель квартального надзирателя, и приказал следовать за ним к будке, чтобы записать данные для дальнейшего вынесения штрафа, вспомнил о сём указе Павла Петровича.

Человеком Пётр Христианович был не богатым и резким в решениях, оттолкнув служителя закона, он развернулся и пошёл назад. Вот ещё, он почти в фаворе у императора, недавно вот поставлен шефом Мариупольского гусарского полка, которым до него командовал сам князь Багратион.

Однако этот клещ впился в него, а тут и два дворника подоспели. Пришлось и штраф уплатить, и бумагу какую‑то подписать. Граф с расстройства вернулся чуть не бегом к Зубову во дворец и выкушал бутылку коньяка французского. Утром голова побаливала, но Пётр Христианович поправил здоровье принесённым слугой бокалом шампанского, да и забыл про этот неприятный инцидент. Как же, генерал и граф с дворниками подрался. Чем уж гордиться?

Дом, в котором генерал‑майор Витгенштейн остановился, был знаменит на весь Петербург. Начать стоит с того, что раньше он принадлежал самому Густаву Бирону. Да и потом дом был на виду. Ещё пять лет назад он принадлежал супругам Дивовым. Елизавета Петровна Дивова была фрейлиной самой императрицы, но там случилась тёмная история с эпиграммами и карикатурами на матушку государыню, и Дивовы покинули Петербург, обосновавшись в Париже.

Находясь в столице Франции, супруги Дивовы, по слухам, взяли на откуп у полиции игорный дом, который стал приносить им огромные прибыли. Набив сундуки золотом и серебром, Дивовы вернулись в Петербург. Они привезли с собой в Россию все модные парижские привычки и принимали утренних посетителей, лёжа на двуспальной кровати в высоких чепцах с розовыми лентами.

Принимать было кого. Вернувшись в Петербург, Елизавета Петровна широко открыла двери своего гостеприимного дома на Миллионной стекавшимся в столицу эмигрантам из Франции, так что её розовая гостиная даже получила прозвище «маленького Кобленца». Это прусский город, где после Великой французской революции сформировался центр французской эмиграции.

В январе 1795 года дом Дивовых сама императрица купила в казну для последнего своего фаворита – князя Платона Зубова, но, по словам самого Зубова‑старшего, в действительности он предназначался для его брата Валериана. Дело в том, что осенью 1794 года, участвуя в подавлении польского восстания под предводительством Тадеуша Костюшко, младший Зубов лишился ноги. Государыня проявила к несчастному большое участие: она собственноручно написала ему письмо, прося вернуться в Петербург. За ним послали дормез и дали 10 тысяч червонцев на дорогу. На каждой станции его ожидала безумная по щедрости подстава в сто десять лошадей. По прибытии ему были пожалованы орден Святого Андрея Первозванного, чин генерал‑поручика и 300 тысяч рублей на уплату долгов. Тот ещё был мот и картёжник. Но и храбрец беспримерный.

Сам Валериан Зубов рассказывал несколько лет назад графу, что представился он государыне в кресле на колёсах и что, увидев его, она не могла удержаться от слез и новыми подарками старалась доказать свое сочувствие. Среди этих подарков оказался и дом на Миллионной. Из‑за отказа графа ограничить потребление горячительных напитков и табака, мешавших лечению, выздоровление серьёзно затянулось. Ещё дольше не удавалось подобрать удачный протез, пока, три года спустя, английские врачи не сделали наконец графу искусственную ногу, позволившую ему ездить верхом, сутками оставаясь в седле. Пешком, правда, ходил со скрипом.

Ходил!!! Мысль с дома вильнула в голове генерала назад к нынешнему императору. Он же что сделал, как на трон взобрался. Чуть не в первый день простил и отпустил в Америку этого бунтовщика Тадеуша Костюшко. За что они там, в Польше, кровь проливали, за что лишился ноги Валериан Зубов? Чтобы этот недомерок, прыщ курносый, снабдил этого бунтовщика деньгами и отправил в Америку. Пётр Христианович в запале имел неосторожность произнести это в одном из собраний вслух. Тогда последствий не последовало. Вот сейчас последовали. Утром его вызвали курьером в Михайловский замок, и там Павел целый час орал на него, все мыслимые грехи на голову ошалевшего от такого натиска генерала возложив. И тот упрёк, связанный с освобождением бунтовщика, и тот случай с несовпадением оттенка голубого и жёлтого цветов в мундирах в его Ахтырском легкоконном полку. Одинаковая должна быть, по мнению этого прыща, форма. Как будто гусары её красят. Перешить велел. Да у некоторых ахтырцев одни долги, где им взять денег на новую форму. А теперь вот до него, прыща этого, дошёл и случай на набережной у Зимнего дворца. Наорал. Сказал, что уволен генерал будет сегодня же из армии и должен безвыездно сидеть в своём имении в местечке Студенцы невдалеке от Подольска Московской губернии. А покинуть Санкт‑Петербург графу Витгенштейну надлежит в течение трёх дней.

Пётр Христианович пнул сугроб, поплотнее закутался в епанчу и побрёл к дому, знаменитому на Миллионке. Там он взял из буфета в гостиной две бутылки коньяка «Камю» и большой фужер. И в одиночку оприходовал обе бутылки без всякой закуски, не считать же закуской порезанный лимон.

Как отрубился в беспамятстве, генерал‑майор граф Пётр Христианович Витгенштейн не помнил.

 

Событие восьмое

 

Плохая память – это не когда плохо запоминаешь. Это когда запоминаешь плохое.

Томи Гретцвельг

 

Иван Яковлевич осознавал себя постепенно. Осознание приносило только самые‑пресамые отрицательные эмоции. Раскалывалась голова. И это не грипп там, или какое другое ОРВИ, голову раскалывало. Это было похмелье. Разные, мать его, ощущения. Во рту блудили ночью здоровущие кошки и они там гадили и гадили и… и снова, собаки эдакие, гадили. Ещё в груди томление было. Хотелось склониться над унитазом и попугать его обитателей. Позывы уже, видимо, были не первые, так как открывшийся неожиданно глаз обнаружил на дорогущем наборном паркете, прямо произведение паркетного искусства, следы ночных недобегов к унитазу. Не комильфо. Ещё хотелось в туалет по‑маленькому. А нет, по‑маленькому, но помногу.

Брехт открыл второй глаз. Он лежал в музее на кушетке или тахте. Чем они отличаются? Потолок с лепниной и росписью, двери с золочением. Колонны. Со всякими золотыми тоже капителями. Картины на стенах. И как там в «12 стульях»: «Мебель из дворца». Стулья работы мастера Гамбса, золото‑полосатые такие с подлокотниками. Красота.