Мой талантливый враг

И когда я умудрилась так ей насолить. Нормально же все было. Меня как дочь министра тепло приняли в элитное сестринство, а мои отличные оценки и успехи на конкурсах только множили престиж дома. Ах точно… конкурс… Последний закончился не очень хорошо.

– Ты должна понимать, что в нашем сообществе ошибок не прощают, тем более таких, – с нажимом сказала Виктория, явно намекая на мое вчерашнее выступление.

Поджала губу.

– Моей там было только пол вины. Вестерхольт задирал меня, я просто дала ему сдачи.

Едва я произнесла эту фамилию, как президент как‑то резко переменилась в лице, и на её щеках появилось что‑то очень похожее на румянец. Дышит к нему неровно, что ли? А может Виктория просто багровеет от злости. Кто ж её разберет?

– Дело не в Винсенте, – она прокашлялась, а подружки многозначительно переглянулись за спиной своей королевы.

– А в чем тогда?

– В твоей репутации. Последние законы, принятые твоим отцом, твой вчерашний срыв во время конкурса, этот ужасный внешний вид, – с пренебрежением продолжала Виктория, а в кабинке наконец перестали кряхтеть и нажали на слив. С этим резким звуком словно меня в канализацию затянуло.

– Внешний вид? Да меня облили какой‑то дрянью и перьями обсыпали! – возмущалась я, тактично умолчав, кто помог избавиться это всей этой красоты. У Виктории явный пунктик на Вестерхольта.

– О том и речь, Лена. Никого из нашего сестринства не обсыпают перьями. Это позор.

А вот тут я бы поспорила. Месяц назад одна из наших сестер отправила весьма откровенный снимок своему воздыхателю, который разошёлся как лесной пожар по всему кампусу, и после этого я позорю наш дом? Её всем домом жалели. Меня же после вчерашнего поддержала только Шай.

– Ближе к делу, Виктория. Мне попросить прощения у сестринства? Или перед всей академией встать на колени?

Что угодно лишь бы этой помогло моей подруге.

– Этого мало, Лена. Я хочу, чтобы ты ушла из нашего сестринства. Собрала вещички и пуф! Испарилась.

Такого я точно не ожидала, и у меня тут же вырвалось плаксивое:

– И куда же я пойду?

Виктория пожала плечами:

– Да куда угодно. В общежитие, или снимешь квартирку в городе. А лучше вернешься к папочке на домашнее обучение. У тебя вроде есть такой опыт.

Стиснула зубы. Мое пребывание в элитном сестринстве было одним из условий очного обучения в академии. Если отец узнает, что я переехала в общежитие, он заберет меня в тот же день.

– А если я откажусь? – спросила я безо всякой надежды.

– О, тогда малышка Шай будет изображать качающиеся на ветру кусты до самого выпуска, а после её не возьмет ни один театр, а закончит карьеру она в каком‑нибудь грязном кабаре, если ей случайно ноги кто‑нибудь в подворотне не переломает.

Меня мгновенно парализовало от ужаса. Понятия не имею, есть ли такая власть у Виктории, но проверять её на моей единственной в академии подруге я точно не хочу. Это уже серьёзные угрозы.

– Дай, хотя бы неделю, чтобы собрать вещи и переехать, – я отчаянно старалась сохранить лицо и не позволить президенту увидеть моей паники.

– Два дня. Я сегодня добрая.

Они ушли, и я наконец‑то осталась наедине, напротив своего несчастного отражения с распушим носом. Школьные годы начали повторяться самым отвратительным и извращенным образом, и не было никого кому я бы смогла выговориться.

Сделала глубокий вдох, успокоила клокочущее от ужаса сердце, поправила волосы и вернулась к балетному классу, чтобы поддержать Шайло и проследить, чтобы Виктория сдержала своё слово и не помешала во время прослушивания.

 

Немного опоздала. Шай уже зашла внутрь. Я протиснулась сквозь очередь и попыталась посмотреть выступление из‑за спин других студентов. Сдержанные хлопки только что закончившей девушке, и уже моя подруга вышла в центр балетного класса.

Ни тени волнения на её хорошеньком личике. Идеально зафиксированная поза, и вот из динамиков полилась музыка. Я тут же непроизвольно схватилась за сердце. Мама! Это запись её концерта, я так часто переслушивала его на видеофоне Шай, она не могла не знать, как сильно я люблю это произведение. В нем светлая печаль, горечь расставания и море надежды. Тонкие руки Шайло взметнулись к небу, попытались ухватить там кого‑то, но затем обессиленно опустились вдоль тела. Весь этот пронзительный танец был о тщетной попытке встретиться с кем‑то там на небесах, и всякий раз моя подруга терпела неудачу, пока вдруг не нашла что‑то на полу. Она подняла воображаемую скрипку и принялась играть на ней, кружась по классу.

Да! Именно музыка помогла мне не терять связи с мамой. А моя скрипка тот самый мостик к небесам. Почему я забыла, ради чего все это было? Когда я потеряла свою искру и превратилась в такую формалистку?

Закончилось выступление Шай взрывом аплодисментов, и только я не хлопала, а смахивала с лица слезы. Хочу обнять подругу. Сказать, как сильно люблю её. Попросить прощения за то, что моя дружба помешала ей раньше получить большую роль на сцене. Но я не смогла. Трусливо пряталась за спинами, боясь даже шаг ей навстречу сделать и все испортить.

Не дождалась оглашения финальных результатов прослушивания и сбежала, чтобы не бросить тень на триумф Шай. Я не останавливалась до самого хранилища инструментов. Толкнула тяжелые двери и сразу же почувствовала целительную силу и вибрации спящей на струнах музыки. Виолончели, гитары, скрипки ждали что кто‑то возьмет их в руки, вдохнёт жизнь и разбудит от вынужденной дрёмы. Отчего‑то мне всегда было жалко, оставленные здесь инструменты. Без хозяев. Без семьи. Для кого‑то просто досадная замена, для других промежуточный этап перед покупкой скрипки или гитары, с которой будет не стыдно выходить на сцену.

– Госпожа ден Адель? – стоящий за стойкой огненно‑рыжий парнишка‑работник хранилища удивленно поправил очки. – Что‑то случилось с вашей необыкновенной скрипкой? Неужели, она пострадала во время пожара? Такая потеря!

– Ох, нет‑нет, с моей скрипкой все порядке, хвала Музам, – я прищурилась, пытаясь разглядеть имя на его нагрудной табличке.

– Майкл, – пришел мне на помощь студент. – На первом курсе мы вместе посещали семинары по истории музыки.

– Точно, я бы в жизни не забыла твои веснушки… Майкл!

Что я несу? Совершенно не помню его. Зачем вообще заговорила про веснушки, вдруг это деликатная тема? Осталось настроить против себя последнего ещё улыбающегося мне в академии человека.

Но моей наглой лжи Майкл поверил, и вполне дружелюбно спросил:

– Вы что‑то хотели взять из хранилища, госпожа Адель?

– Можно на ты, Майкл, – поправила его, потому что весь этот официоз начал меня порядком утомлять.