Нежные объятия оборотня

❅ 7 ❅

Я ясно слышал запах медведя, и он был разъярен. Все мысли разом отошли на другой план. Только агония роста волка внутри, порабощающая ярость и дикое, злое желание растерзать глотку тому, кто нацелился на мое.

Мое!

Мое! – колоколом билось в мозгу. Отзывалось в вытягивающихся мышцах. Клацало когтями по дощатому полу дома.

Тело волка ударялось о мебель по ходу движения, но я не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал, кроме одного – желания защитить, уберечь свою истинную пару от вмешательства извне, от чьего‑то пристального внимания.

К ее чарующему запаху сладкого тела и дурманящей души примешивался навязчивый запах шерсти, снега, потревоженной туманной ярости.

Давно никто не приезжал к этому домику, давно никто не ходил по тропинкам, отмеченным волками, потому что оборотни жили или только в деревне, или недолго в городе. Только я слишком много времени проводил в облике человека и не наведывался в лес, чтобы отпустить на волю волка внутри, и теперь понял, что это имело последствия не только для меня. Из‑за моего вынужденного отречения от своей второй сути сейчас могла пострадать девушка, ставшая за одно мгновение центром моей вселенной.

Здесь стало слишком спокойно, и медведь выбрал это место для своей берлоги. И, кажется, своим нежданным визитом мы потревожили его.

Всем известно – страшнее потревоженного голодного зверя нет ничего, он даже не видит перед своими затуманенными яростью глазами очертания врага, бросаясь на все, что движется. И теперь он шел вперед, прогибая собой тонкие молодые деревца и кустарник, занесенный снегом. Хрустел настом, проваливаясь огромными лапами, но совсем не чувствуя от этого неудобства.

Его вел голод.

И голод этот вел его к машине, где, словно в консервной банке, томилось его угощение.

Нет!

Не позволю!

Не пущу!

Рык вырвался из глотки, когда я вываливался из входа в дом, задевая боками откосы, ударяясь мохнатой башкой о дверь.

Мое!

Медведь уже занес лапу над машиной, чтобы ударить по стеклу, и время тут же закрутилось ускоренной перемоткой. Я видел все, но в то же время не видел ничего, ослепленный, разъяренный, подстегнутый желанием уберечь.

Лицо девушки исказилось от страха, она завизжала, глядя в мутные красно‑желтые глаза огромного медведя, а он, услышав человеческий голос, в котором плескался и бурлил страх, ускорился.

Огромная когтистая лапа опустилась на стекло, и по нему пошли трещины, другой лапой проскрежетал по жестяной двери, будто бы вскрывая консервы с кормом, и этот отзвук проскользил по моим натянутым нервам, отозвался бешеным биением пульса.

Не мешкая и секунды, я набросился на него сзади, вцепился клыками в холку, грозно рыча от противного вкуса мокрой шерсти и свалявшегося подшерстка, усиливая напор. Через секунду зубы добрались до кожи, и рот наполнила теплая тягучая жидкость с привкусом меди.

Медведь взревел. Рванулся. Дернулся. Упал на спину, чтобы придавить меня своей тушей, но я извернулся и оказался сверху.

Животное разъяренными огромными глазами уставилось на меня, и среди заполошного движения, боли и голода в них промелькнуло удивление – шатун слишком непредсказуем, слишком жесток, слишком грозен и огромен. Но не так, как оборотень в гневе.

Я подпрыгнул на его вздымающейся вверх груди, раз, другой, третий, и тут же опустился на все четыре лапы, подняв хвост, сгруппировавшись. Неповоротливая туша барахталась перевернутой черепашкой на земле, подняв вверх все четыре огромные когтистые лапы, и я понимал, что у меня есть только одна возможность выиграть в этом неравном по весу живого мяса поединке.

Только одна.

И за моей спиной была только девушка, за которую я должен сражаться, чтобы спасти. И это придало мне сил.

В глазах блеснул желтый призрачный огонь волка, придавая сил и ускорения, я разинул пасть как можно шире и вцепился, словно рак клешней, в горло медведя, прорывая его кожу, скользя по жилам, давясь шерстью и кровью, пробираясь к сонной артерии.

Он перевернулся, закрутился, замотал башкой, лапами, заходясь в предсмертном хрипе, восстал на каком‑то последнем стремлении избежать гибели, но тут же рухнул наземь, погребая под собой и меня.

Дернулся раз, другой, третий, размахнулся лапой, и я тут же зарычал, сжимая клыки. Последняя артерия поддалась, лопнула, и медведь закатил глаза, в последний раз вглядываясь в темное морозное небо, усыпанное звездами.

Его огромная лапа, занесенная надо мной, потеряв равновесие, с размаха опустилась на мою башку, сгребая под собой, выбивая воздух из легких.

❅ 8 ❅

От ужаса меня будто парализовало. И все, о чем я только недавно думала, вылетело из головы. Сейчас меня не волновало ничего, кроме одного: нужно как‑то выбираться отсюда!

Вот только как?

Визг от страха, раскатившийся по салону автомобиля, все еще звенел в ушах, и я понимала, что привести нервы в порядок удастся нескоро.

Туша медведя, придавившая волка, лежала прямо перед домом, и я видела все очень отчетливо: его черный коготь, имеющий смертельный изгиб, огромную, размером с мое тело, ляжку, покрытую коричневой шерстью, волчий пушистый хвост, безжизненно лежавший на примятом снегу.

Я глубоко вздохнула, поняв, что и через пять минут, и через десять ни один из животных не подает признаков жизни. Свет в салоне погас, и я с тоской посмотрела на приборную панель – водить я не умела, и здесь, в лесу, побоялась садиться за руль, опасаясь, что далеко по этим сугробам точно не смогу уехать, навеки застряну в снегах.

И куда запропастился Лиам?!