Незваные гости с Парцеллины

В этом «лагере» карцер оказался совсем другим – меня посадили в глубокий холодный погреб на хлеб и воду на неопределённое количество дней. Когда меня, опять связанную, вели по «лагерю», то я заметила, что многие строения напоминали наши лагерные. Но, всё же внимательно вглядываясь в них, я понимала, что это НЕ ТЕ СТРОЕНИЯ. Они отражались в моих глазах, словно в зеркале. Да и сами они были какие‑то перевёрнутые, словно «не живые», а какие‑то искусственные. Пока меня вели, людей я почти не видела. Один раз какая‑то девица перебежала нам дорогу (хотя я не видела её глаз, но она мне, моментально, кого‑то напомнила). Ещё я видела старика, который с ружьём в руках сидел у главных ворот лагеря.

Карцер был, хотя глубокий, но вместительный. Через несколько часов я, наконец, решилась внимательно обследовать место своего вынужденного заточения. Меня всё‑таки догадались развязать, прежде чем спустить в это холодное подземелье. Куртку у меня не отобрали, поэтому холода я почти не ощущала. Я прошла в самую глубину этой огромной ямины, протяжённость которой была, пожалуй, около десяти метров, и уткнулась в глухую земляную стену. Конечно, я прекрасно понимала, что выбраться мне из заточения своими собственными силами абсолютно невозможно. Но всё же я надеялась на некую случайность, которая могла бы помочь мне.

Я осмотрела внимательно все внутренние стены этого небольшого подземного склепа (мне именно так хотелось называть мою тюрьму), но ничего, напоминающего какую – либо, даже малюсенькую щель, естественно, не обнаружила.

Я собралась было уже удалиться, но здесь до моего чуткого слуха донёсся некий звук, отдалённо напоминающий стук. Я прислушалась ещё внимательнее – отдалённый стук не прекращался. Подумав некоторое время, я пришла к следующему заключению (интересный каламбур – пришла к заключению, находясь в заключении):

«Видимо, подобных карцеров, в этом концлагере (так я окрестила это место) довольно много. К тому же, не может быть, что пленницей этих извергов являюсь только я одна. Безусловно, должны быть и другие заключённые, пойманные бандитами и посаженные в, подобные моему, карцеры или погреба».

Насколько я помнила, меня провели в западную часть концлагеря, и спустили в погреб, который находился в некотором отдалении от основных хозяйственных и прочих построек. Получается, если рассуждать логически, то именно в этой части кошмарного лагеря для похищенных людей (теперь в этом я уже не сомневалась), находятся подобные земляные «камеры». Сколько здесь таких «камер» я не имела ни малейшего понятия, но, видимо, их было немало.

Я снова глубоко задумалась, пытаясь как можно яснее представить сложившуюся ситуацию. Мне вспомнилась великолепная книга «граф Монте‑Кристо», где произошла, как мне казалось, подобная ситуация. Значит, не всё ещё потеряно. Видимо, кто‑то увидел или почувствовал, что моя «камера» теперь не пустует и хочет пробиться ко мне (но каким образом?), или же установить со мной хоть какую‑нибудь связь.

Азбуку Морзе, понятное дело, я не знала. Но всё же рискнула ответить на стук, хотя слышался он мне, как я уже отметила, очень тихо и приглушённо. Но чем стучать? Если своим слабеньким кулачком, то никакого толка не будет, кроме того, что я отобью себе кулак, да и всю руку. Я посмотрела, не валяются ли на земле какие‑нибудь камни, но вскоре убедилась, что вся моя камера «чистая» (видимо, подобные случаи были предусмотрены начальством).

Неожиданно мне на ум пришли интересные мысли:

«Ведь, моя «камера» вырыта в обыкновенной земле и тщательно утрамбована. Но это совсем не значит, что нельзя, например, острым ножом или острым камнем, не проделать отверстие к соседу или, вообще, соорудить ступени наверх. Может быть тот, кто пытается перестукиваться со мной, как раз и хочет добиться именно этого. Поэтому, так как мне терять, собственно, нечего (неизвестно, сколько времени продержат меня здесь бандиты, прежде чем продать за границу, или, что‑то там со мной нехорошее сотворить), мне необходимо хитростью заполучить, хотя бы обыкновенный перочинный или острый столовый ножик, ну, на худой конец, крепкий камень с острыми углами. Но вот как это сделать? Думай, голова, думай».

И вот здесь я почувствовала, что моя гордость и независимость в данной ситуации могут выручить меня. Еду мне приносили иногда завхоз, иногда физрук, поэтому на голод я не жаловалась, тем более, что всегда была неприхотлива в еде. Они спускались ко мне в яму по приставленной лестнице, а затем эту лестницу сразу убирали. Но однажды еду мне опустил какой‑то неизвестный мне человек в одежде повара. Затем он всё чаще и чаще стал приходить с едой. Мне, хотя и с трудом, удалось установить с ним неплохой контакт, мы понемногу начали разговаривать друг с другом.

Постепенно я разработала план, в общем‑то, довольно наивный, но если бы он удался, я бы оказалась в крупном выигрыше и смогла бы действовать более решительно.

Я видела, что повар, или был человек недалёкий (извините, не человек, а неведомое пока мне существо), или же, скорее всего, находился под своеобразным гипнозом руководителей этого лагеря. И я решила этим воспользоваться, тем более что с определённого дня только он стал приносить мне завтраки, обеды и ужины.

Однажды я ему, как бы, между прочим, сказала, что мне не нравится, как нарезан хлеб. Он выпятил на меня удивлённые глаза. Тогда я разъяснила ему:

«Я дома привыкла есть более тонкие ломтики. Принеси в следующий раз кухонный нож, да поострее, я тебе покажу, как мне надо нарезать хлеб». Сказав это, я состроила милую обольстительную улыбку. Повар поморгал глазами и быстро удалился.

Я понимала, что страшно рискую, что он может ненароком сказать об этом начальнице или завхозу. И те моментально обо всём догадаются. Но мне повезло. Он не сообщил о моей просьбе никому (а, может, обворожительная улыбка подействовала?).

Он принёс мне ножик и четверть буханки хлеба к следующему обеду, и я стала тщательно показывать ему, какие тонкие ломтики мне приятно кушать. Повар (или кто он там был на самом деле) смотрел на мои действия очень внимательно, не говоря ни слова. Потом я подошла к нему и прошептала:

«Какой ты милый? Ты мне так сильно нравишься!»

Здесь необходимо оговориться, что повар, действительно, был симпатичный, хотя мне абсолютно безразличен. После первого шёпота я подошла к нему вплотную и положила руки ему на плечи. Он явно ничего подобного не ожидал и был в полнейшем ступоре. От растерянности и неловкости он, казалось, потерял дар речи. Он просто не знал, как ему поступить, на такое моё поведение повар явно не рассчитывал.

Тогда я осторожно перешла к осуществлению самой основной моей цели. Прижавшись к нему сильнее, я прошептала:

«Мы видимся с тобой довольно редко. Кто знает, сколько ещё времени тебе придётся носить мне еду. Может быть, уже завтра или даже сегодня тебя заменят кем‑нибудь другим, тем, кто мне совсем безразличен. На всякий случай, оставь мне на память о себе, то есть о человеке, которого я полюбила почти с первого взгляда, какую‑нибудь вещицу».

В полнейшей растерянности, повар пробормотал:

«Что же я могу тебе оставить? У меня с собой ничего нет. К тому же я сам подневольный человек и служу своим господам».

Вот это да. Он употребил слово «господам». Значит, выходит здесь, действительно какое‑то особое странное место, где есть господа и слуги. Тогда я решила расширить свой план и осуществить его как бы в несколько этапов. Сначала я сказала так: