Незваные гости с Парцеллины

«Возьми, на столе лежит».

Я взяла список и, не отходя от стола, очень внимательно проштудировала его. Кроме резиновых сапог (здесь мне сразу представилась некая связь с ночными резиновыми сапогами и тенью довольно высокого человека), и всяких не имеющих к моему ночному «путешествию» вещей, я сразу обратила внимание на одно немаловажное обстоятельство. Были похищены три бутылки водки, две бутылки дорогого коньяка (видимо, для гостей лагеря) и две бутылки какого‑то иностранного вина (вот вам и запах ночного винно‑водочного перегара, который я тогда ясно ощутила).

И здесь меня осенило. Я поняла, что именно должна сказать начальнице в этот роковой для меня момент. Необходимо воспользоваться кратковременным «затишьем» и предложить противнику свои условия. Я тихонько взглянула в сторону Надежды Марковны. Она быстро заполняла какие‑то бумаги. В мою сторону и в сторону всё ещё неряшливо стоящего завхоза она не смотрела. Я мгновенно начала говорить на повышенных тонах (в первую секунду начальница даже вздрогнула от неожиданности).

«Уважаемая Надежда Марковна. Вы меня, конечно, извините, что я всегда говорю так откровенно. Но сейчас я не собираюсь лебезить или подхалимничать, как вот этот самый товарищ (я указала в сторону дрожащего завхоза, растерянности которого не было предела). Вы ясно дали понять на линейке, что вещи, которые украдены из лагерного склада сегодняшней ночью могут здорово пригодиться старшим ребятам. Я считаю это оскорблением всего старшего состава воспитанников. В списке указаны спиртные напитки, сигареты и даже презервативы. Так вот, я решительно протестую против вашего публичного заявления».

Здесь я немного перевела дух, собралась с мыслями, сосредоточилась и продолжила:

«Я считаю, что абсолютно то – же самое, только в гораздо большей степени, касается обслуживающего персонала нашего лагеря, представитель которого, не считая вас (а, может, я зря это сказала, всё‑таки Марковка не обслуживающий персонал), находится сейчас в этом кабинете. Так вот получается, что этому самому персоналу, украденные вещи тоже очень даже необходимы, и сил у них, чтобы взломать замок от склада более чем достаточно. Поэтому, если, как вы говорили на линейке, никто в самое ближайшее время не признается, то обыск необходимо начинать не с детей, а именно с взрослых, да ещё с участием представителей детского самоуправления. И, я считаю, что начинать этот самый тщательный обыск необходимо немедленно. Поэтому я предлагаю сейчас же подать условный сигнал, чтобы за несколько минут сюда, в ваш кабинет, явились представители всех категорий старшего и младшего состава».

Надежда Марковна смотрела на меня выпученными круглыми глазищами, губы её шевелились, словно она что‑то жевала, но долгое время я ни единого звука не услышала. Завхоз подобострастно следил за всеми её движениями. Наконец, Марковка, с величайшим, как мне показалось напряжением, выдавила из себя:

«Какие ещё категории, что за чушь ты мелешь? Здесь пока ещё я распоряжаюсь. А, ты, малявка, сгинь отсюда немедленно и через несколько минут жди прихода представителей единственной и неповторимой категории нашего лагеря – его руководящего состава. Всё. Пошла вон, пока моё терпение окончательно не лопнуло!»

Последнюю фразу начальница выкрикнула с такой неимоверной злостью, что на губах её показалась пена. Марковка от негодования даже забыла, что не хотела выпускать меня из своего кабинета до начала обыска. Мне стало противно, и я быстро покинула «гостеприимные» апартаменты руководителя.

Через час к нашему корпусу нагрянула целая комиссия – начальница, её заместитель по воспитательной работе, педагог‑организатор, завхоз, главный физрук лагеря, начальница столовой, старшая пионервожатая (хотя пионеров не было, но название сохранилось с давних пор), вызванный специально начальницей и приехавший из районного центра представитель следственных органов, и другие официальные лица. Они разделились на несколько частей, заходили в детские палаты и приказывали детям перетряхивать свои постели и тумбочки. Детскими вещами они занялись сами и проверяли их очень тщательно.

Затем они внимательно обошли вокруг отрядного корпуса, придирчиво осмотрели прилегающую к нему территорию. Ещё послонявшись некоторое время и, ничего не обнаружив, они приказали нашему воспитателю Ивану Антоновичу построить всех нас перед корпусом. Через минуту все выстроились, и вот здесь началось самое неприятное и унизительное. Нас стали обыскивать. Естественно, что девушек обыскивали женщины, а парней – мужчины.

Конечно, они обыскивали нас аккуратно, никому не делали больно, но это было настолько унизительно, что из моих зеленоватых глаз закапали слёзы. Вот тебе гордость и независимость. И тут у меня мелькнула отчаянная, даже дерзкая мысль. Я её поначалу сама испугалась, но потом решительно настроилась. Я понятия не имела, что из моей «страшной» затеи может получиться, но всё‑таки решилась, может быть, на самый отчаянный поступок в своей жизни.

Когда ко мне подошла заместительница начальницы, чтобы обыскать меня, я просто и смело, довольно громко, чтобы все слышали, проговорила:

«Вы не смеете обыскивать взрослую девушку. С таким же успехом я сама могу вас обыскать!»

Заместительница сразу замерла на месте от неожиданности, а затем зловеще пробасила:

«Так ты я смотрю, негодница, никак не угомонишься. На линейке при всех открыто оскорбляла руководителей, а сейчас…вон что надумала. Не смей перечить! Иначе дело для тебя может о‑о‑о‑очень плохо кончиться, оно может с успехом дойти и до колонии, мы не посмотрим, что ты из бедной семьи».

Тогда я резко отскочила в сторону и зло пробурчала:

«Что хотите со мной делайте. Хоть режьте, а обыскивать себя я всё равно не позволю».

Меня, в качестве наказания до вечера посадили в «карцер». Так называлась кладовка, расположенная как раз в дальней комнатушке ограбленного склада. Это было малюсенькое помещение – примерно два с половиной метра длиной и два метра шириной со старинной полуразвалившейся кроватью. Я должна была находиться там до тех пор, пока не осознаю своё злостное антиобщественное поведение и не извинюсь перед руководителями. Начальница пригрозила, что сегодня же сообщит моей матери на работу о моих всех проступках, и срочно вызовет мать в лагерь, надеясь, что хоть у неё получится воздействовать на свою дочь – хулиганку, «по которой плачет тюрьма».

Здесь всё же необходимо пояснить, что училась я довольно прилично, учителям открыто никогда не грубила, но всегда боролась за справедливость и честь любого человека, отстаивала его право на гордость и независимость (собственно, с этого я и начала своё повествование). Учителя в школе привыкли к моему независимому поведению, правда иногда мне всё же доставалась от завуча и от директора, но всё ограничивалось лишь предупреждениями. Тем более, что в нашем классе обучались и открытые наглецы, которых я иногда, прямо в присутствии учителей, «ставила на место». Директор об этом знала, и, кто знает, может где‑то, в глубине души, даже уважала меня, хотя открыто об этом никогда не заявляла. А после того, как я заняла второе место в районной олимпиаде по химии, видимо, дала негласное указание учителям и завучам «не трогать меня». Она, наверно, им сказала примерно так:

«Девочка ведь старательная, не без способностей, поэтому просто не надо её провоцировать. Если она что‑нибудь там выскажет по поводу несправедливого отношения, не трогайте её и не раздражайте. Тогда, она наоборот, всегда вас поддержит во время «поединка» с каким‑нибудь подлинным наглецом. Но ей обязательно необходимо убедиться, что правы именно вы, а не ученик, в общем, не трогайте её, не задевайте по пустякам».

И школьные учителя прекрасно всё поняли, а сверстники в подобных случаях связываться со мной просто боялись, зная, что и физически я не из слабаков. Поэтому, моя школьная жизнь протекала, хоть и не без некоторых казусов, но всё же вполне приемлемо.