Незваные гости с Парцеллины
Не знаю уж теперь, можно ли было, в самом деле, назвать улыбку физрука в тот момент по‑настоящему зловещей, но то, что она несла в себе только один негатив, это я поняла сразу, и мне в этот самый момент сделалось не просто жутко, мне сделалось по‑настоящему СТРАШНО. Гордость и независимость мои куда‑то исчезли.
Голова моя сильно отяжелела и, в конце концов, сделалась словно каменная. А вся я настолько оказалась прижатой к кровати, настолько вдавилась в неё, что на моих зеленоватых глазах выступили слёзы отчаяния и полнейшего бессилия перед теми обстоятельствами, в которых я оказалась. Выходило, что, с самого начала, предчувствие не обманывало меня.
Физрук неожиданно перестал улыбаться и предложил мне встать. Я с трудом опустила свои также отяжелевшие босые ноги на пол, который оказался земляным (оказывается, я в землянке). Физрук протянул мне свою длинную руку, но я встала самостоятельно, не собираясь принимать его помощь. Затем я довольно громко попросила:
«Отведите меня обратно в лагерь».
Здесь физрук перестал улыбаться и ясно произнёс:
«Дороги назад в лагерь тебе больше нет, кроха. Там тебя уже ПОХОРОНИЛИ».
Я была готова ко всему, понимая, что попала в огромную переделку. Но эти слова ввергли меня в настоящий шок. Во‑первых, я не могла понять точного значения произнесённого. Может быть это просто аллегория? А, может быть, молодой человек, просто решил пошутить или попугать меня. Я решила придать своему лицу самое наглое выражение и спокойно произнесла:
«Ну, и где же моя могила? Пойдём, ты мне её покажешь».
Здесь физрук сделался очень серьёзным и проговорил очень тихо, как бы сам себе:
«Ничего ты не понимаешь, гордая деточка, куда ты попала. Нас ВСЕХ уже давно ПОХОРОНИЛИ. А могилы наши разбросаны по всей планете».
Я всегда в школе писала сочинения на тройки, иногда, на четвёрки, то есть не была Великим специалистом в литературных построениях. Но фраза «гордая деточка» была явно неправильной, фамильярной какой‑то, в общем, мне эта фраза не понравилась. Ну а дальше, конечно иносказание, образность. Как же нас могли похоронить, если ещё вчера а, может, позавчера, или три дня назад – я и физрук находились в детском лагере.
Я не знала, что мне делать, но в этот момент резко отворилась входная дверь и в комнату, буквально, вбежал наш лагерный завхоз. Но это был уже «другой» завхоз, не тот, которого я видела в кабинете начальницы лагеря. Там он был какой‑то весь запуганный, пришибленный, настоящий растерянный тюхтя. Здесь же передо мной явился довольно симпатичный уверенный в себе человек средних лет. Он был элегантно одет в походный джинсовый костюм. Красивая светло‑голубая кепка подчёркивала его выразительные черты лица и пышную шевелюру. Он презрительно посмотрел на меня (правда, зловещей улыбки я у него не увидела), а затем приказным тоном проговорил:
«Сейчас, мы должны торопиться, и никаких возражений, мы обязаны успеть, поэтому быстро выходим!»
Тогда я, назло ему, снова уселась на кровать, некоторое время продолжала спокойно сидеть, болтая ногами, и вставать не собиралась, а тем более куда‑то там быстро выходить. Я поняла, что пойдём мы совсем не в наш детский лагерь.
Здесь уже прямо около моего уха раздался басовитый голос, теперь уже физрука:
«Ты что, глухая? Не слышала приказа! Вставай, пойдёшь с нами!»
Тогда я, глядя прямо в глаза физруку, чётко пояснила:
«С какой стати я должна вам подчиняться? Вы меня затащили «к чёрту на кулички», а теперь гоните куда‑то. Пока вы мне всё чётко не объясните, я с места не сдвинусь». Гордость и независимость снова проснулись во мне.
И вот здесь произошло совсем невероятное. Дверь резко распахнулась и в наши «хоромы» уверенным чётким шагом (словно маршируя) вошла…Марковка. Моему удивлению не было предела. Я, было, раскрыла рот, но ничего не могла произнести. Так и сидела молча, с открытым ртом.
Марковка также уверенно подошла ко мне и…подняла за шиворот (я никогда не думала, что в ней столько силы). Я повисла в воздухе, словно огромный кусок колбасы на здоровенном крюке. Затем она резко отпустила меня, и я свалилась на пол, разбив себе коленку. После этого она кинула мне под ноги что‑то вроде старинных лаптей и брезгливо проговорила:
«Обувайся, негодная девчонка, везде ты нам только мешаешь, вертишься под ногами. Пойдёшь с нами, теперь у тебя одна дорога».
«А если я не хочу с вами идти! – Зло прокричала я, – зачем вы меня с собой тащите, идите сами, куда вашей душеньке угодно. А меня оставьте в покое, я хочу вернуться в лагерь». Я всё ещё хотела быть гордой и независимой.
Марковка, услышав мои слова, подмигнула стоящим рядом завхозу и физруку и приказала (именно приказала) им:
«Разберитесь с этой бестолочью, которая до сих пор не может понять и оценить ситуацию. Объясните ей, что теперь она наша СОБСТВЕННОСТЬ, и мы можем творить с ней всё, что угодно нашей ДУШЕ. Объясните этой глупышке с куриными мозгами, что отныне, во веки веков, мы все повязаны одной верёвочкой».
Когда я услышала выражение «во веки веков», мне сразу представилась наша городская церковь, в которой меня крестили в пятилетнем возрасте. К тому же упоминание о ДУШЕ усилило это воспоминание. Хотя, честно говоря, я ничего не поняла из её слов, поэтому у меня создалось впечатление, что она просто бредит. Тем не менее, события накалялись.
Ко мне подошёл завхоз и отвесил мне подзатыльник (за что?). Затем он строго произнёс:
«Ты обязана теперь слушаться нас беспрекословно. Ты не имеешь права перечить нам. Сейчас ты потопаешь с нами туда, куда мы тебе прикажем. Иначе, – здесь он сделал паузу, – иначе…мы просто тебя уничтожим».
«Ты круглый болван, – вы можете мне не верить, но именно так сказала я этому человеку, который был раза в два старше меня, – ты не понимаешь, что я гордая и независимая. Делайте со мной, что хотите. Можете убить меня прямо в этой избушке на курьих ножках». Насчёт «курьих ножек», это я, конечно, съязвила.
Следующим ко мне подскочил совсем теперь неулыбающийся, а какой‑то унылый (чуть не сказала «сопливый») физрук. Я поняла, что в их шайке установлен определённый ранжир подчинённости друг другу, который в данном случае совпадал с возрастным ранжиром. Марковка – самая старшая, оказалась и самая главная. Завхоз был помоложе и подчинялся Марковке, но свысока смотрел на ещё более молодого физрука.
Физрук подскочил ко мне и затараторил:
«Ты сама‑то понимаешь, что творишь?»
«Нет, – уверенно ответила я, – пока я ничуточки не понимаю, объясните».
«Что тебе объяснить?» – Уставился на меня физрук.
Вот тогда, наконец, моему богатырскому терпению пришёл конец. И я, обращаясь ко всем троим, буквально, заорала:
«Мы с вами со всеми уже довольно долго играем в кошки‑мышки. Мне это надоело. Скажите мне чётко, где, вообще, мы находимся, что вы со мной хотите сотворить, куда отвести и, наконец, кто вы здесь такие? Если в лагере было всё понятно. Там вы занимали определённые должности, которые мне хорошо известны. Ещё недавно, уважаемая Надежда Марковна, вы в качестве начальницы детского оздоровительного лагеря ругали меня за моё поведение, вызывали к себе в кабинет. Вы, господин завхоз, переживали насчёт ограбленного склада, откуда было украдено ценное лагерное имущество. А вы, достопочтенный физкультурный руководитель проводили с детьми лагеря утреннюю зарядку и различные спортивные соревнования».
