Потоп
Петр Кузьмич молчал.
– Я вас козлом за глаза называла, – пояснила Валька.
– Хорошо, прощаю, – вяло сказал Петр Кузьмич и посмотрел в сторону. Она его утомляла. Ни солнца, ни звезд, ни ветра: все разрушилось, исчезло из‑за этой женщины.
– А еще про вас нехорошее слово на дверях коровника Петро написал, – с собственных грехов Валька перешла на чужие.
Неожиданно в конце улицы она увидела темную фигуру Райки.
– Погоди, – закричала она, и, вскидывая задом, побежала по лужам, оставив Петра Кузьмича одного.
– Прости меня, Рая, – слезно начала Валька.
– Да за что же мне тебя прощать?
– Грешна перед тобою. Лет пять назад ведь заняла у тебя двадцать рублей, да так и не отдала.
– Да бог с ними, я уж забыла, – махнула рукой Райка, хотя помнила все эти годы об одолженных деньгах.
– Спасибо тебе, вот, возьми.
– Да ладно, оставь себе.
– Возьми, милая, будь добра!
– Да зачем они мне, – заупрямилась Райка, – что я на них сейчас куплю? Это раньше были деньги. А теперь тем более, все и так прахом пойдет.
– Возьми, прошу тебя. Что же мне теперь, с грехом этим оставаться? Ты вон хорошая, денег не берешь, а я, получается, грешная. На чужом горбу в рай хочешь въехать.
– А отдавать надо было во–время! А то теперь хватилась. Конец света, кому они будут нужны? – рассвирепела Райка, выплескивая всю накопившуюся за эти годы злость на должницу.
– Возьми, – плаксиво канючила Валька.
– Чего кричите? – из пелены дождя вынырнул Митька, шедший навстречу.
Всхлипывая, Валентина выложила ему всю историю о забытом долге и ее несчастной душе.
– Ладно, – сказал Митька, – нечего вам ругаться. Давай сюда деньги, – он вытащил из пальцев оторопевшей женщины купюры.
– Вот и все. Греха нет. А на эти деньги я пойду у жены Малашкина самогона куплю. А то сельпо закрыто, а по деревне ни у кого нет. Пойду я, ладно.
Втягивая голову в плечи, чтобы не натекла за шиворот вода, он пошел прочь от притихших женщин. Его темная фигура медленно растаяла в струях дождя. Райка тяжело вздохнула: жаль было денег.
… В той ночи было все, предвещавшее конец света. И ветер ревел иерихонской трубой. И гром был, словно глас Божий, возвещавший о начале конца. И ночь вспыхивала огненными апокалипсическими молниями.
Сквозь раскаты грома было слышно, как исступленно выли собаки и дождь разбивался о землю. Проспать такую ночь было нельзя.
Малашкин сидел на постели и смотрел на кровавые вспышки молний, освещавшие спальню. Нет, Костя Малашкин не боялся конца света. Он был атеист. И дядя его, бывший агроном Корякин, тоже был атеист. И вообще все в их роду были злостные атеисты, еще бабка говорила, что именно из их рода вышел тот мужик, что сделал крылья из дерева и прыгнул с колокольни.
Сегодня Малашкин проснулся от мысли, которая осенила его во сне, что именно из‑за деревянного сооружения Никиты Захарова по деревне поползли странные слухи.
«А если этого Никиту остановить и постройку‑то его разрушить, всем слухам и сплетням конец, потоп отменяется, – пронзило Малашкина. – Надо бы прижать его к стене и строго спросить, чего он там возится с топором».
Ко всем своим достоинствам, а может быть, и недостаткам, Малашкин был человеком действия. Недолго думая, он решительно встал с кровати, оделся потеплей, накинул плащ‑палатку и, немного подумав, взял двустволку. Перед уходом он бросил взгляд на свою жену, спавшую крепким сном и не боявшуюся ни Бога, ни черта, ни тем более конца света. В общем, крепкая жена была у Кости. Как и он сам. Даже, наверное, покрепче, потому что побаивался ее Малашкин.
Милиционер вышел во двор и, пригинаясь под порывами ветра и струями дождя, заспешил к дому Никиты Захарова. Когда он взобрался на пригорок, то вдруг замер, увидев толпу сельчан.
Ветер рвал полы их одежд. Ливень заливал их с головы до ног. Они стояли в молчаливой покорности и смотрели почему‑то на восток, ожидая конца света. Малашкин остановился в шагах пяти от толпы, но никто не обратил внимание на его одинокую фигуру в пелене дождя.
Хныкали дети, наспех одетые и вытащенные из теплых постелей под дождь. Кто‑то всхлипывал, все неумело крестились и жались друг к другу, чувствуя родство и жалость к рядом стоявшим. А вокруг все сотрясалось, стонало и захлебывалось. Вокруг бушевала стихия.
Ярко вспыхнула молния. На мгновение все увидели дом Никиты Захарова и его таинственное строение.
– Что же он, гад, один спастись хочет? – словно электрический разряд, пронзил толпу чьей‑то голос. Разглядеть говорившего Малашкин во мраке не смог.
– Мы все потопнем, а он спасется! Нет ему, гаду! Люди, чего же мы стоим, айда крушить!
Все словно этого и ждали. Тяжело дыша и вибрируя, толпа медленно поползла к дому Никиты. Она легко скользила по чавкающей грязи, хрипя, ругаясь и исступленно крича. Общий страх нашел‑таки выход. Выход в разрушении.
Откуда‑то появился огонь, шипящий на дожде. Толпа неслась вперед, и ее уже ничего не могло остановить.
Вслед бежал Малашкин с ружьем наперевес, тоже чего‑то орущий, тоже падающий в лужи. Он размазывал грязь по лицу, вставал и снова бежал, ловя на бегу ртом дождевую воду. Наперерез толпе из дома бежал Захаров в белой рубахе и с топором в руке. Он тоже орал. Его поглотила толпа, уже добравшаяся до белого строения из струганых досок. Их отдирали руками, а что не отдиралось – подпаливали огнем.
На пригорке одиноко стоял Петр Кузьмич. Ему казалось, что люди там, внизу, справляют какой‑то языческий праздник, приносят жертвы и прыгают через костер.
Малашкин бегал вокруг толпы, пальнул из ружья два раза в воздух с приказом разойтись. Но, увы, его никто не слышал. Безумно по небу метались молнии. Небеса надрывались громом, ветер раздувал огонь, бешено гудя в пламени, и люди метались, словно тени, вокруг костра, швыряя добротно выструганные доски в огонь. Все это длилось долго, до изнеможения сил, до безумия. Пока Митька, перепачканный гарью и с обоженной щекой, вдруг не закричал, срывая голос до хрипоты:
– Дождь… Дождь кончился –а‑а!..
Все замерли, задрав головы вверх, в небо. И наступила тишина. Дикая. Сладкая. Лишь только доски потрескивали в догоревшем костре. Скорбное, печальное небо висело над людьми. Было тихо, дымом пах костер. Дождя не было, а на востоке поднималось солнце.
Люди расходились, и лишь по пепелищу бродил Никита Захаров, оплакивая свой курятник.
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ПРОШЛОГО
