Служба распределения

– Общий регресс, который нам необходим, наблюдается во многих областях. – Продолжила за него Натали. – Там, где люди думают, как увеличить потребление, а не о прогрессе людской расы, технических средств, морали и мысли, там мы считаем свое дело сделанным. Остается микрохирургическими мерами поддерживать это состояние. Я очень хотела найти человека, который первым открыл огонь из пистолета по обрызгавшей его грязью автомашине. Мне нужен такой врач, который первым придумал не отправлять в холодильник детей, родившихся с весом менее килограмма, не признавать их нежизнеспособными, а сохранять им жизнь. Жизнь инвалида, не способного к здоровому воспроизведению. Мне по душе так называемая гуманность, позволяющая жить практически умершим людям. Неимоверные усилия тратятся на поддержание жизни не способных к самостоятельной жизни людей. Психически больным людям, не способным самостоятельно общаться с внешним миром, позволяют плодиться, плодить уродцев, приносящих жизнь еще большему количеству уродцев. Такой гуманизм мне и нужен. Не улучшать породу, а поднимать неполноценных до общего среднего уровня. Люди, живущие с помощью искусственных почек, сердец и прочих органов. Люди, живущие только за счет регулярно принимаемых лекарств, старики, отнимающие пространство, пищу и время у немногочисленных здоровых молодых людей, способных к воспроизводству. Стареющая раса, постепенно впадающая в старческий маразм, старики поглощают все больше и больше валового продукта, воздуха, чистой воды, пространства; обеспечение их «достойной старости» должно стать основной задачей молодых и здоровых. Также неплохо занять валовой продукт обеспечением нетрудоспособных инвалидов, неизлечимо больных, преступников, психов и прочих иждивенцев, поглощающих необходимые для воспроизведения здоровой части нации ресурсы. Детская смертность, массовые детские болезни, техногенные мутации и прочие факторы природного характера неуклонно ведут к превышению смертности над рождаемостью, общему старению. Прирост населения, обеспеченный, в основном, странами низкого уровня, порождает регрессирующие нации. Расизм, ограждающий и ограничивающий смешение рас, ограничивает и прогресс, и эволюцию человеческого рода. Люди не видят выхода. Больше и больше зацикливаясь на ограничениях, перекрывают все возможности каких‑либо прорывов. Государственные машины вгоняют людей в механический искусственный сон. Люди подозревают, что так продолжаться больше не может, но поделать ничего не могут.

Натали перестала вышагивать по комнате, остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Человечество на глазах, но само не замечая того, погружается в новые Темные века. Поддержание декадентских настроений среди элиты человечества ведет к тому, что они ищут себе все более и более изощренных развлечений, кровавых игрищ, наркотиков, извращений, успокоившись относительно судьбы всего мира. Человек отрицает эволюцию, но эволюция идет своим чередом. Поощрять смирение, декаданс – наша задача.

И выживают не гомосексуалисты, не наркоманы – они становятся жертвами собственных оболочек. Выживают люди с низким интеллектом, крестьяне, подсобные рабочие. Но и их подстерегают мутации, техногенные катастрофы, эпидемии, безысходность. Чем ниже интеллект, тем более простым будет и удовольствие, которым можно выключить извечную, тягу человека ввысь. Пусть деградируют интеллектуально, духовно, лишь бы не физически.

Предоставить человеку тактическую задачу – и он не увидит за ней стратегии. Убираем пресыщение, сытость и успокоение, как признак надвигающихся перемен, революции, прорыва. Подменяем цели, идеалы, образцы.

Секта христиан в начале своего пути подвергалась гонениям, как и прочие другие. Полторы тысячи лет понадобилось для того, чтобы безумцев стали считать нормальными, эта религия стала официальной. Бездна времени по вашим меркам. Религиозный ученый не может усомниться в догматах, а когда опыты его заходят слишком далеко, он уничтожает себя вместе с результатами своих опытов.

Сектантов уничтожают, те огрызаются терактами. Тем временем сторонники господствующей, победившей секты ликуют и улюлюкают вслед новым великомученикам. Секта сменяет секту, безумие становится нормой. Вера окончательно выметает знания. Убеждения превращают человека в домашнее животное. Животное обожествляет человека, как, наверное, стоило тебе обожествить меня, – улыбнулась Натали.

– Пока собака не выйдет из плоскости веры в хозяина, она не станет супер‑собакой. Больше веры, дольше Темные века. Людям проще просить и ждать, чем добывать и создавать. Никто не решается обвинить религию в обмане. Она ограничивает отклонения, срезает выпирающие индивидуальности, зачищает мутации – ключевой фактор прогресса, как эволюции.

– Естественный отбор. Человек выживает, неважно каким, выживает, же. – Не понял я. – Как акула, как амеба, и продолжает переживать многие другие виды.

Не обращая внимания на это замечание, Натали продолжала.

– Очень просто управлять обманутой толпой, которая не видит в жизни другого смысла, как поддержание своего сытого состояния в заданных свыше границах. Людям не нравится, когда их заставляют задумываться, они воспринимают то, что заставляет их думать, как зло.

Человеку тяжело задумываться о причинах природных явлений, и он просто верит в них. Служба распределения отлично сработала – огненные круги и всякое такое. Мракобесие у нас получается отлично. Никто не хочет остаться один на один с Вселенной. Все прячутся за устоявшуюся повседневность. Сиюминутное заслоняет будущее. Страх парализует. Заставляет думать только о страхе.

– Я уже ничего не понимаю! – почти закричал я.

– Давай по‑простому, – спокойно заговорил Лерой. – Нужно сделать дело. Авария с сотней жертв. Транспорт, энергетика. Большой спад энергопотребления. Люди радуются, какое счастье, что их там не было! Забыли про все свои беды. Заботы бросили. Стали думать по‑другому. Стали пешком ходить. Дома с семьей посидели. Гормоны получили, ударную дозу. Такое дело. Не бойся. Сам все посчитай, обдумай. Внимательно все. Вопросы будут – всё помогу.

Чего‑то подобного я и ожидал. Серьезное дело. Большое и опасное.

– Важно, чтобы информации было как можно больше, – Добавила Натали. – Чтобы на каждом углу об этом говорили. Что‑то волнующее, леденящее кровь. Это станет кусочком большой картины.

– Потом все вместе сам увидишь, – перебил Лерой.

– Пусть обсуждают аварию, боятся техники. Пусть устраняют последствия, что угодно лишь бы не думали о будущем. Не думали, как вырваться из этого заколдованного круга. Пусть они все время думают об этом и боятся.

– Это, конечно, все просто звучит на слух. Но могут быть последствия! Меня поймают и посадят пожизненно.

– Пожизненно? Вот, сразу и выйдешь. Не бери в голову. Еще чаю?

 

9 (читаю книгу).

17 апреля

Плюс четыре, плюс три, ветер северо‑восточный умеренный.

Евгения! Я люблю тебя! Может быть твое тело, когда потеет, пахнет неприятно, но я люблю и этот запах, потому что он – твой. Люблю все, что с тобой связано. Люблю, даже может быть запах твоей грязной одежды, лишь потому, что она – твоя. Не говоря уже о твоих руках, губах, носике… Я не подарил тебе сегодня цветов, ты это заметила и запомнила. А то, что ты пообедала на последние деньги, что у меня были, ты не оценила. А я сидел и смотрел, как ты ешь, и чудовищные спазмы скручивали мой желудок, разъедаемый слюной. Может быть, дело в денежном эквиваленте. Если бы я тебе подарил цветов на миллион, ты была бы счастлива? А если я делюсь с тобой последним, этого ты не замечаешь и не желаешь со мной разговаривать.