Старовский раскоп
Наверно, незаметно для себя заснул, а проснулся от тычка под ребра и скрипа половиц. Сначала не понял, потом увидел – черная большая кошка, в холке примерно сантиметров семидесяти (только сейчас разглядел, какие лапищи – мощные, тяжелые, а когти втягивать не умеет), хвост метет по полу, мечется по комнате, но, кажется, нападать не намерена. Уже хорошо. Это она разбудила? Позвал:
– Оборотень?
Тут же закашлялся. Твою ж мамашу! Нехорошо.
Пантера обернулась, посмотрела внимательно. Обнажила зубы, но понял – не угрожает, хочет что‑то сказать. Терпеливо пережидала приступ кашля у "гостя", потом подошла и ткнулась мордой в колени.
– Что такое? Чего хочешь?
Замотала мордой, легонько зубами прищемила штанину брюк и потянула.
– Оборотень? – нет, вроде бы съедать почти беззащитного больного человека (энергии на еще одно "усмирение" вряд ли хватит – даже во сне не получилось толком отдохнуть и набраться сил) у пантеры нет.
Снова оскалилась и тихо зарычала. Потянула. Решил не спорить. С дикими зубастыми кошками не спорят. Послушно поднялся, сунул ноги в кроссовки.
– Чего ты хочешь?
А она всё тянет – довела до стола, потом к двери. Остановился:
– Хочешь, чтобы я вышел?
Открыл дверь, белесые клубы стылого воздуха неприятно щипали нос, уже морозили пальцы. Пока натягивал перчатки и застегивал куртку, пантера нетерпеливо била хвостом и пританцовывала на пороге, не дотерпела, побежала по снегу в сторону ближайшего пролеска.
А зима за порогом оказалась густая, молочно‑белая, студеная. Вчерашние темно‑зеленые ели и сосны оделись инеем, воздух пронзительно влажен и прян легким туманом, и очень тихо. Так, что торопливые шажки кошки кажутся оглушительными на фоне этого безмолвия. Небо тоже белое, с едва заметным оттенком серебра и жемчужными разводами на горизонте, и затянуто облаками. Пожал плечами и побрел вслед за кошкой, вздрагивая под порывами ветра и колючим крошевом с ветвей.
Смутно напоминал самому себе то ли Кая, разгуливающего по владениям Снежной королевы, то ли еще какого‑то сказочного персонажа, спешащего за своим зачарованным проводником навстречу неизвестному приключению.
Идти пришлось довольно долго, к тому же за ночь снега намело еще сколько‑то сантиметров, сугробы подросли, ноги тонули в них по колено. Вскоре подсохшие было кроссовки промокли.
Прошли пролесок, спустились с холма, поднялись на следующий, такой крутой, что с него пришлось буквально съезжать, как мальчишки съезжают со снежной горы. Пантера, впрочем, достоинства ничуть не растеряла – уперлась лапами и как‑то в один миг оказалась внизу. И там замерла.
Обнаружилась площадка. Ровное, явно искусственного происхождения поле метров тридцати на сорок, и еще торчит одинокая покосившаяся табличка: "Памятник культуры, могильник "Старовск‑1". Охраняется законом". С недоумением поглядел на оборотня: неужто привела на занятия прикладной археологией? Пантера‑археолог. Кабы не так холодно, можно было бы и посмеяться от души. Только пантера замерла и напряженно, старательно вглядывается куда‑то вдаль, на смутные силуэты холмов и чахлого лысого кустарника.
Тоже всмотрелся. Сначала ничего – переливы серебристо‑белого, тот же туман, иней крошится под ветром, полетела стайка мелких неопрятных пичуг, погода – сонная. Завалиться на койку у печки и дремать под скрип усталого дома.
Потом с трудом различил шевеление чего‑то коричнево‑грязного, сначала принятое за тряску под порывами ветра кустиков.
Потом оформилось, проступило – человек. Долговязый мужчина…
Человек! Может помочь!
Рванул… и остановился. Что‑то было не так. Нутром чувствовал. Человек пошатнулся, побежал мутным маревом, странно изогнулся – огоньком над свечой … исчез.
Появился ближе, уже у подножия холмика. На этот раз различил лохмотья рубища, тощие, молитвенно заломленные руки, пустые провалы глаз, темное пятно на груди… Запахло гнилью и озоном, как будто еще похолодало, туман сгустился киселем.
– Оборотень…
Просипел, опять сорвался на кашель. Проклятье. Не обернулась.
Человек разинул рот в немом крике, рухнул на колени, как истовый богомолец – уткнулся лбом в снег… снова задрожал… Истаял.
Стоял, ждал продолжения "спектакля"… Нет, не напугался, просто сделалось интересно. Судя по всему, вульгарный призрак какого‑то неупокоенного несчастного страдальца, что в Сибири, пережившей революцию и красный террор, не редкость. Чуть не в каждой деревне кого‑то расстреливали или вешали. Если будет возможность, сообщить в какую‑нибудь церковь, пусть проведут службу или осветят места. Авось и упокоится с миром. Минут пять еще подождал, промерз до костей, чтоб эти предрождественские морозы! И эту Сибирь туда же! Не дождался, развернулся уходить, хотел окликнуть свою словно застывшую спутницу. Вот она, кажется, привидений в жизни не видела.
Обернулся.
А он казался за спиной, теперь уже совсем близко. Буквально в пятнадцати метрах.
Смердело – тухлой плотью, серой, еще чем‑то тошнотворным.
Длинный, скелетоподобный, он, наверно, внушал ужас. Местным жителям, кошке, застывшей на краю площадки – животные вообще боятся всего потустороннего.... Раззявленный рот, запекшаяся кровь, стенания и вонь – весь антураж. Нет, жалко, конечно, страдает душа… тщетно пытался припомнить формулу изгнания для таких случаев – забыл, хоть убей. А он тут, судя по всему, долго уже шатается… Призрак развернулся спиной, худющие лопатки дернулись, седые жиденькие космы упали на лицо… Снова задрожал, шатаясь, побрел прочь. Опять озон, как в грозу…
Нет, не испугался. Обычный, примитивный слепок чужого сознания, оставшийся посмертно бродить по свету, пугая суеверных людей… Разве что – жутковато. Ты уже мертвый, а осознать не успел. И потому не умер по‑настоящему. Нда…
Не испугался. Просто устал и сел в снег. Подумать. Оборотень суетливо увивалась вокруг, тянула…
***
Ёж повел себя спокойно при виде диковинного и пугающего дива, и страшно быть почти перестало. Хотя когда в первый раз увидела – бежала до домика сломя голову и позорно поджав хвост. Такая жуть…
Но не пахло от Ежа испугом.
А это, наверно, тот самый, в жертву принесенный. Не врали люди. Вот же чертовщина. И пахнет от него трупно, гадко. Бродил по раскопу, руки заламывал. Чего не спится?
