Старовский раскоп
В ответ скалится, рычит, и странно видеть кошачий оскал на девичьем лице. Я понимаю, что мы с ней вдвоем заперты в ловушку – моя нынешняя беспомощность и её помешательство не позволят нам выжить.
Да, а "удобства" во дворе.
***
В казенных помещениях даже тепло какое‑то неискреннее, казенное. Вот, например, в старом "совковом" здании "Музея естественной истории, археологии и этнографии Сибири", в кабинете директора батареи горячие – тронь, обожжешь пальцы. А отойди на шаг, или лучше посиди часок за столом, перебирая отчеты экспедиций – задубеешь. Теплее всего стоять у окна, прижимая ноющие ревматические колени к чугунным ребрам батареи и на её же "хребетиках" пригревая ладони.
За грязными стеклами предвечерняя суета, заходящее солнце расцветило улицу теплыми мягкими тенями, скрасило уродства опять же казенной, плановой архитектуры. Люди спешат, глядят только себе под ноги. Внизу – черными зернышками по бурному течению реки плывут меховые и вязанные шапки, хороводы чужих безликостей. За стеклами четыре часа пополудни, шумная магистраль. В кабинете железный век, пыль и час до окончания рабочего дня.
Анатолий Петрович Ярохин, директор музея, простоял у окна еще с минуту, зевнул и с сожалением возвратился к отчетам. То ли возраст, то ли погода, то ли – тьфу на лунный календарь жены! – "Луна в знаке Весов определяет общее понижение тонуса организма", то ли тяжелый день, но настроение было нерабочее. И еще некоторое беспокойство по поводу Ковалевой. Ну, скажем, от Ваньки Тютькина можно ожидать внезапного и трагического запоя, не позволяющего даже на телефонные звонки отвечать дня по три подряд. От Семена – импульсивного отъезда в неизвестном направлении на неопределенный срок "по семейным обстоятельствам" без предварительного оповещения начальства. Алина же всегда была ответственной, исполнительной девочкой, горячительными не злоупотребляла никогда. Было дело, с ангиной пришла экскурсию проводить, бывало – до десяти вечера засиживалась за обработкой коллекций. Не бывало – чтобы пропускала лекций перед приезжими студентами или прогуливала по три рабочих дня. Не случалось, чтобы игнорировала телефонные звонки и на домашний, и на мобильный телефон. Нет, директор музея совсем не обязан названивать своим подчиненным и уж тем более не обязан обзванивать знакомых этих самых подчиненных. Но в пятницу с утра голос у подчиненной был хриплый и больной, только Анатолий Петрович был слишком обозлен шумными студентами, чтобы выяснить причину недомогания Алины Сергеевны. Немного спустив пар и даже устыдившись своей вспышки, он позвонил снова, но ответа не дождался. Решил перезвонить вечером. Потом отложил "разборки" на субботу, а в субботу решил, что разъяснит дело в понедельник. В понедельник разъяснений не последовало. И вот теперь гнетущее предчувствие беды и вины мешало спокойно и вдумчиво вчитываться в документацию…
Алина живет на Первого мая, кирпичная пятиэтажка напротив продуктового магазина, номер квартиры спросить в отделе кадров. Сходить и проверить самому. Или отправить кого‑нибудь из ребят? Нет, лучше самому. Через час. Опоздать на ужин, и жена будет ворчать и искать несуществующих любовниц… Смешно, кабы не так глупо. Ну какая любовница у усталого шетидесятилетнего директора музея с окладом в двадцать пять тысяч рублей?
Тяжело забренчал старый стационарный телефон на столе.
– Алло? "Музей естественной истории"…
– Гражданина Ярохина Анатолия Петровича я могу услышать? – перебил неизвестный пока собеседник низко и резко.
– Я слушаю.
В нехорошем предчувствии припомнилось, что пропустил обед. Старая язва желудка.
– Следователь УВД‑2 города Заречца Петренко Евгений Григорьевич, – представился собеседник. Предчувствие начинало подтверждаться. – Я уполномочен вести предварительное расследование по факту пропажи гражданки Ковалевой Алины Сергеевны. Разрешите задать вам несколько вопросов.
– Да, конечно… Погодите, какое расследование? – в верхнем ящике стола "Альмагель" есть.
– Согласно поступившим данным гражданка Ковалева исчезла из собственного дома в минувшую пятницу. Об этом заявил ее знакомый, Николай Сухарев. Объявлен розыск по факту исчезновения. Я веду опрос родственников и друзей Ковалевой. Вы можете сейчас ответить на несколько вопросов?
– Да, задавайте.
Нужно было еще в пятницу добиться и разобраться. Старый осел.
– Когда Вы в последний раз виделись с пропавшей?
– В четверг встречался лично, а в пятницу разговаривал по телефону…
В коридоре кто‑то громко смеялся и цокал каблуками по бетонному полу.
До конца рабочего дня оставалось полчаса.
***
Андрей хотел бы знать, кто и что такое – "зверь". Раньше он полагал, что зверь – это четыре лапы, шерсть и острые зубы. Теперь уже он готов был свое мнение изменить.
Он лежал на койке и пытался спать. Он уже три раза проверил прочность завязанных узлов, был до крови укушен в запястье и определенно слишком устал, чтобы думать. Хотя вертелась какая‑то мысль…
Ах, да, обработать руку… спиртом… или прижечь…
Не сейчас, чуть позже… Да тут и нечем…
Она рычала, скулила и пыталась грызть веревку. Под действие магической формулы глаза ее приобрели первоначальный вид – черные почти, красивые глаза. В некотором роде стало только хуже.
Когда она впилась в руку Андрея своими крепкими мелкими зубками, он бы должен был врезать ей по лицу, как врезал бы заигравшейся сучке служебной или бойцовской породы. В любом случае. Даже если бы не разозлился. Просто обязанность показать животному, кто здесь хозяин. Проблема была в том, что оборотень Алина не просто какая‑то там сучка. Она женщина. Хотя бы по обличью. К ней нельзя применять методы, подходящие для дрессировки служебных собак. А дрессировать оборотней Андрею не случалось.
Он лежал и рассуждал, что есть зверь. В свете нынешних событий зверем называлось нечто с безумными глазами и непреодолимой жаждой крови. Спусти эту Алину с веревки – в горло же вцепится! Потом еще подумалось, что зверь живет инстинктами, основной из которых – инстинкт охоты. Еще где‑то мелькнуло воспоминание – инстинкт продолжения рода. Прежний Андрей, до пленения, придумал бы скабрезность по этому поводу. Нынешнего больше интересовали вопросы выживания.
Примерно через час рычания оборотень притомилась и прилегла подремать. Андрей ее усталости не доверял, но…
***
Часик сна Андрей себе позволил. Потом пялился в потолок. Потом оборотень во сне рычала и вздрагивала, порываясь бежать и, наверно, перекинуться. Был вечер. Свечей осталось восемь штук. Мало. Не то, чтобы Андрей не любил темноты, он не любил темноту в компании с невыдрессированным оборотнем.
