В магический дом требуется домовая

Но ведь есть дома, что заходишь в него – и выходить не хочешь. И не рисуют там на стенах подъездов. Цветочки стоят на окнах, и их никто не ломает. Соседи друг на друга волком не смотрят. Да просто домовой там за порядком следит. Потому как домовые очень порядок и уважение любят!

 

Вот и Лукерья появилась в начале двадцатого века, когда в их разбогатевшем советском совхозе новые дома строить начали. Может, где люди в домовых и не верили, но Лушкин дом тогда семье бабки Глаши достался. Старушка была предками наученная и на прогресс и дело революции чихать хотела с церковной колокольни. Поэтому, пока сын с семьей вещи заносили, она тихонечко на веник домовую пригласила. Так и появилась Лукерья.

 

Семья против полосатой кошки не возражала, а бабка Глафира только улыбалась да, ставя за печку молоко в блюдечке, приговаривала:

 

– Матушка домовая, пусть избу нашу беды избегают, болячки стороной огибают, недруги да завистники мимо проходят. Изба пусть наша будет полная чаша.

 

Лушка и старалась как могла. Семья была дружная, детей растили, жили в достатке. Но пришла война. Сына бабы Глаши на фронт забрали. Жена его с детьми решила к своей родне податься. Так и сгинули все. На сына похоронка пришла, а невестка с внуками где‑то в пути под обстрел попали.

 

Дом‑то беда не тронула, но бабка Глаша с такими потерями совсем зачахла. Только появилась в их деревне беженка. Молодая, но контуженная какая‑то и без памяти. Плакала и все семью вспоминала. Видно, тоже война лишила всего. И приютила ее Глафира, пожалела. Две судьбы, две души одинокие, горем исхлестанные, война соединила. Бабка вроде как к жиличке прикипела, а потом и вовсе дочкой окрестила. Женщина работящая оказалась, и дома работала, и в совхозе трудилась. Так вот в жизни Лукерьи появилась вторая хозяйка, София. Потом шли годы, умерла бабушка Глаша, и постаревшая София тоже взяла себе жиличку. Молодую женщину с такой же судьбой, Арину.

 

В селе так и звали их жилье «бабьим домом». Правда, Арина после смерти Софии никого не взяла. На лето сдавала комнаты в холодной половине жильцам с детьми. Хлопотала по дому да травы заготавливала. Все женщины с лесом дружбу водили и травы ведали. Лушка и этой хозяйке служила верно, иногда уходила из дома менять шкуру и возвращалась молодой кошкой другой расцветки. Вот не было таких котят в селе, и вдруг пришла кошка в «бабий дом», словно зная, что прежняя тут уже не живет.

 

Лушке нравились летние месяцы и хозяйские постояльцы. Только хорошие люди им попадались, другие с предложением снять комнату даже к калитке не подходили. Домовая узнавала новости, удивлялась моде, понемногу украдкой осваивала гаджеты и осматривалась в интернете. Все было интересно и необычно. Новые рецепты на хозяйской кухне, машинка, что сама стирает, холодильник вместо ледника в погребе. Все это с восторгом в свое время осваивалось домовушкой. Домовитость – ведь это еще и знания, хотя новомодные словечки, «лайфхаки» всякие, Лукерья не одобряла. Зачем язык ломать, когда это просто смекалка. Смекнул человек, как проще да лучше, и другим рассказал, вот и все! Издревле люди так себе жизнь упростить стремились. Бабка Арина была еще крепкой женщиной, и ничто беды не предвещало, но пошла она раз за травами и не вернулась из леса. Жильцы тогда только уехали, и новых не было. Соседи спохватились не сразу, только когда животина начала беспокоиться в сарайке.

 

Милиция приезжала, и поиски были, да не нашли Арину. На болоте собаки платок бабушкин нашли, у самого бочага в трясине брошенный, и решили, что там сгинула старушка. Животину соседи разобрали, а дом простоял пустой с середины лета почти до конца августа.

 

А в конце августа пришел в дом бывший председатель уже несуществующего совхоза, но все равно какая‑то шишка в управлении села. Пришел и привел с собой мужчину в хорошем костюме. Лушка подглядывала из‑за печки и чуяла, что это не к добру. Но если хозяев в доме нет давно, то и домовик силу теряет.

 

– Мне нужна только земля, – равнодушно осмотрев еще добротный дом‑пятистенок, заявил тип в костюме. – Подпишем договор купли‑продажи, и через несколько дней прибудет техника и строители.

 

– А бревнышки‑то и утварь всякая, это куда прикажете? Надо бы пристроить вещички. Домик‑то совхозный, не в собственности был по документам, а вещички как бы личные, – вытирая клетчатым платком багровую, загоревшую на солнце лысину, заискивающе спросил бывший председатель.

 

– Куда хотите, туда и пристройте, – отмахнулся покупатель, отвечая на звонок, и, выходя за дверь, предупредил: – Техника придет, начнут снос. Что не заберете – ваши проблемы. Бревна потом тоже можете растащить, моим людям меньше работы.

 

Мужчины вышли, дверь за ними закрылась, а Лушка тихонько заплакала в своем углу за печкой.

 

Смотреть, как растаскивают нажитое добро да рушат родимый дом, домовушка не хотела, и поэтому, сунув в карман фартука пару закаменевших сушек из буфета, она с первыми петухами, еще затемно, вышла из дома. Погладила порожек деревянного крылечка, подобрала несколько крепких яблок, недавно упавших с росшей у калитки яблоньки, и, обернувшись полосатой кошкой, печально потрусила к лесу.

 

Скиталась она там весь день, один раз став собой, чтобы набрать брусники в кулечек из коры и нарвать орехов с куста лещины. К вечеру усталая домовушка свернулась кошкой под ивовым кустом у лесного родничка и, вздрагивая, слушала непривычные звуки опускающейся на лес ночи.

Уже проваливаясь в сон, она вдруг почувствовала, что ее закрутило и понесло, словно засасывая в какую‑то воронку. В нос ударил запах старой обуви, и Лукерья очнулась, понимая, что торчит мордой вниз в старом ботинке, а вокруг множество магических потоков незнакомого мира. А еще Лушка ощутила дом, дом, в который ее позвали. Дом, которому очень нужна была маленькая домовушка.