Тридцать три поцелуя на десерт

Я сжала губы и ножом указала на выход.

– Проваливай.

Стена за прилавком вспыхнула голубым (первое предупреждение) и самый младший Туг злобно выругался:

– Шалава.

И ушёл, а я не бросилась перечитывать договор о найме только потому, что сама его составляла. Ну, как сама? Я ведь до Фархеса в столице жила, работала в мясной лавке у дедушке Суини. Целых пять лет работала и многому успела научиться. Как торговаться с поставщиками, что делать, чтобы продукты на складе не портились, как предлагать товар посетителям, сколько раз в месяц устраивать бесплатные дегустации, кому давать персональные скидки, но главное – как при этом при всём сэкономить, чтобы чистая прибыль была максимальной.

Дедушка Суини за помощью обращался к королевским стряпчим. Они ему все‑все договоры помогали составлять. Те самые, которые я потом кропотливо переписывала в специальную тетрадь, чтобы в будущем использовать за образец.

Так что, если мастер Туг не переживёт порченную лихорадку, а я от всей души желала ему выздоровления и долгих лет жизни, на улицу меня никто не выгонит. Срок аренды у меня истекает чуть меньше чем через год, так что я спокойно смогу найти подходящее помещение и переехать.

Конечно, вряд ли оно будет таким же замечательным, и потеряю я не только кофейню, но и маленькую квартирку на втором этаже, в которую я могла подняться по узенькой лесенке в задней части лавки. Что было весьма и весьма удобно, если учесть, что молочник и мясник свой товар привозят ещё до рассвета. Это, несомненно, расстраивало, но…

Во‑первых, я надеялась на лучшее.

А во‑вторых, как любит говорить моя маменька, всё, что ни делается, всё к лучшему. Она вообще у меня ужасная оптимистка, даже удивительно, при её‑то невезении.

Впрочем, об этом стоит рассказать поподробнее.

Маменька моя, урождённая Сесиль Кланси, родилась в семье не очень удачливого лавочника и актрисы передвижного театра, певички варьете, если называть вещи своими именами. Брак моего деда и бабки был жарким, счастливым и недолгим, как майские грозы. Вскоре после маменькиного рождения бабушка прихватила из дедовой лавки всю выручку, упаковала в саквояж все серебряные ложки, которые сумела найти, и сбежала, не оставив адреса.

Дедушка погоревал‑погоревал, а потом оформил через императорских стряпчих развод, и торжественно поклялся более не впускать в свою жизнь женщин. К моменту этой клятвы деду было глубоко за шестьдесят, и бабка была его третьей, юбилейной, как он любил говорить, женой. Первые две, оставив по три сына, ушли в зелёные луга Предков. Первая не пережила родов, вторая разбилась в коляске – испугавшаяся молнии лошадь свалилась в обрыв.

– Слава магии и Предкам, что от последней мне досталась только одна дочь, – любил повторять дед, – ещё две таких же точно вогнали бы меня в могилу раньше срока.

Этого я не помню, дед умер ещё до моего рождения, но эту фразу не раз произносил и дядюшка Саймон, самый старший из маминых братьев, у которого мы жили после того, как моего папеньку сослали на каторгу за многожёнство. Маменьке было шестнадцать лет, когда она познакомилась с этим бравым воякой и, сговорившись, сбежала с ним через седмицу после дня знакомства. Дед с братьями нашёл их в деревенской таверне в двух днях пути от столицы. Одну выпорол, второго сдал жандармам – тогда‑то и стало известно, что у папеньки по одной жене в каждом районе столицы, и ещё пять в южных краях.

Мне едва исполнилось два года, а маменьке – девятнадцать, когда в нашем доме появился Базил фон Габр, барон Тонимский, пройдоха и плут. Он пытался повторить подвиг моей бабки – сбежать с награбленным, но был пойман дядюшками, сильно бит и отправлен вслед за первым маминым якобы мужем.

И да. Фальшивый барон фон Габр подарил нам Нанни и Дафну, потому что маменьке повезло разродиться двойняшками.

Глава рода Кланси, дядюшка Крис, после этого счастливого события купил домик в пригороде Аспона и торжественно подарил его младшей сестрёнке на её двадцать первый день рождения со словами:

– Дорогая сестрица, ты слишком дорого обходишься мне, моей семье и моим братьям. Поэтому прими этот дар и помни, я рад всем гостям, одна беда: гостей, как и рыбу, на третий день нужно выбрасывать.

Этот дом я уже помнила. Он был большим, светлым, а в детской комнате были магические витражи, которые менялись в зависимости от погоды за окном и от настроения внутри дома. Обычно нам с сёстрами показывали истории из жизни пленниц драконов. Наверное потому, что маменька читала слишком много сентиментальных романов…

Именно поэтому Лейлу мы с Нанни и Дафной до сих пор называем маленькой драконицей, или наследницей драконьего трона. Отца мы её видели много раз: это был решительный красавец с густой чёрной косой до пояса, который исчез ровно тогда, когда у маменьки начались утренние недомогания, что, как правило, бывают у тяжёлых женщин.

Родителем моей последней сестры стал достопочтенный господин Тауни. Единственный, кто взял маменьку в жёны без какого‑либо обмана, удочерив меня и всех моих сестёр. Он переехал в наш домик, учил нас с девочками рыбачить и ездить верхом, подарил маменьке её последнюю дочь, малышку Линни, а затем проиграл всё в карты и застрелился.

И вместе со всем этим маменька не утратила вкуса к жизни, радовалась каждому солнечному лучу и утверждала, что всё, что ни делается, делается к лучшему.

Разве я хуже?

Тем же вечером, сложив в небольшую корзиночку кое‑что из любимых мастером Тугом угощений, я выскочила на улицу и, обойдя дом по кругу, зашла со стороны чёрного хода. Поднялась по гулкой лестнице на третий этаж и решительно дёрнула за хвостик магического звонка. Сначала ничего не происходило, а потом в глубине квартиры скрипнула половица.

Я подождала с минуту и снова позвонила.

– Конни, я тебя слышу! – довольно громко крикнула я, и эхо моего голоса заполнило пустоту огромного дома. – Это я, Мадэйлин!

Никакой реакции.

Тогда я ещё раз позвонила, одновременно колотя кулаком по створке двери.

– Открой! Ты меня знаешь, я всё равно не уйду! Лучше по‑хорошему открой.

Я выждала ещё какое‑то время, и когда в квартире снова заскрипели полы, в раздражении притопнула ногой и пригрозила:

– Считаю до десяти и иду в жандармерию! Шефа Лоиса заинтересует моя история о том, как вы решили уморить до смерти почётного подданного Его Императорского Величества, знаменитого зодчего мастера Туга.

Это помогло. Дверь приоткрылась, и в узкой щели показался перепуганный карий глаз Конни – служанки мастера Туга.

– Не велено пущать, – просипела она громким шёпотом. – Молодой господин строго‑настрого запретил… Порченная лихорадка у нас…

– И у тебя? – Ахнув, я непроизвольно попятилась.

– Только у мастера, – пробормотала Конни в ответ и оглянулась, прислушиваясь к звукам в глубине квартиры. – У меня эта… как её? Карантена. Эрэ Бирн третьего дня приходил…

Его‑то я видела, а толку?

– Распорядился, – продолжила рассказ Конни. – Порошков оставил каких‑то…