Тридцать три поцелуя на десерт

– От порченной лихорадки? Вот же старая сволочь! – яростно возмутилась я. – Не лечат её порошками, лихорадку эту, потому что нет таких порошков, которые проклятье развеивать умеют.

– Не, – тряхнула головой Конни. – От карантены. Не такая уж я тёмная, как ты думаешь. Сама знаю, что от этой хвори лекарств нет… Да и ты не лекарка и не целительница. Разве можешь чем‑то всерьёз помочь?

Я вздохнула, теряя запал.

– Тогда хотя бы пирожки возьми, – предложила неуверенно. – Ну и там ещё кое‑что для мастера.

Служанка округлила глаза и даже, как мне показалось, немного побледнела.

– Да ты что! Молодой господин узнает, что я кому‑то двери открывала, шкуру с меня спустит… Но ты не беспокойся! Я хорошо о хозяине забочусь. Глядишь, он ещё и не помрёт…

И я отступилась, понимая, что всё равно ничем не смогу помочь.

Следующие несколько дней прошли в печальном спокойствии. Покупатели приходили в кофейню, делали свои привычные заказы, встречались с приятелями и приятельницами, сплетничали… Но в половину тона ниже, тихим шёпотом, наполненным сожалением и стыдливой суетой. Так бывает, когда дальние родственники, которые не виделись друг с дружкой годами, собираются под одной крышей по случаю поминок.

Горестные всхлипывания вдовы, приглушённые разговоры, сочувствующие вздохи, полные соболезнования взгляды… И вдруг кто‑то промолвит украдкой:

– А помнишь, как у покойного в саду яблоки воровали?

– А он бежал за нами вприпрыжку и штаны потерял.

– А жена его высунулась в окно…

И когда уже смех почти готов сорваться с губ, перед глазами появляется гроб с покойником, и нечаянные шутники понимают, как неуместна сейчас ностальгия.

Я знаю, о чём говорю. Когда дедушка Суини умер, я в его доме и не такое видела. Впрочем, удивляться‑то нечему. Сыновья его в лавке не работали, братья жили далеко, а единственная сестра, хоть и обитала через дорогу от нашей лавки, в гости наведывалась только по праздникам.

Вот и с мастером Тугом так же. Все его знали, уважали и проявляли сочувствие в связи со случившейся болезнью. Но, вместе с тем, он оставался для них чужим человеком.

Да что говорить о горожанах! Он и для меня был почти чужаком!.. Но когда стены нашего дома украсили чёрные траурные стяги, а всю площадь засыпали белыми и нежно‑розовыми лилиями, мне стало по‑настоящему грустно.

Второй раз в жизни я столкнулась со смертью.

Когда умер дедушка Суини, приютивший мою семью и научивший меня едва ли не всему на свете, я просто ужасно горевала. Маменька даже боялась, как бы я не заболела.

Когда не стало старого ворчуна Туга, я повязала на голову чёрный платок, закрыла на несколько дней кофейню и уехала на Предельную станцию к родным.

Когда‑то здесь была крайняя точка, за которой начинались необитаемые земли, отгораживающие Предел от Империи. Народ давно вернулся в брошенные дома, успел отстроить новые и нарожать детей, о демонах знающих только по рассказам, а вот названия остались до сих пор.

Предельная станция. Последний перевал. Посёлок Дозорный…

Маменька с сёстрами жила в доме, который когда‑то принадлежал дальнему родственнику господина Тауни, пустившего пулю себе в лоб. Родственник владел огромной конюшней, в которой из всех лошадей был пыльный от старости жеребец, мерин неведомой масти и любопытная, как кошка, кобыла, молодая и со вздорным характером.

Дом был в отличном состоянии, а вот конюшне требовался основательный ремонт. Маменька ремонтом заниматься отказывалась.

– Мне в моей жизни жеребцов хватило, – категорически заявляла она. – Так что это стойло пусть какая‑нибудь другая коннозаводчица чистит.

А вот идея организовать на станции таверну ей понравилась. Пришлось, конечно, поскандалить, чтобы отвоевать себя право на свободу, но, в конце концов, маменька меня поняла.

– Ты как всегда права, Мадди, обвиняя меня в эгоизме, – сказала она. – Мне‑то в своё удовольствие жить никто не мешал… Поживи и ты.

Сесиль Тауни, урождённая Кланси, не была бы собой, если б не сумела перевернуть мои слова о свободе на лишь её одной понятный лад.

– Матушка! – возмутилась я, но она лишь по‑доброму улыбнулась.

– Только будь умнее своей старушки‑матери. Не рожай от каждого кавалера по ребёнку.

Старушки. Как же! В этом году мы с сёстрами планировали большое торжество по случаю её сорокового дня рождения, а на момент того разговора дорогой родительнице не исполнилось ещё и тридцати семи.

На Предельной я, как правило, выдерживала не более двух дней, а в прошлый свой приезд и вовсе удрала, не выдержав и суток. Уж и не знаю почему, но стены уютного домика на меня давили, свежий воздух раздражал, вечерние заморозки злили, неизменно звонкая капель просто бесила, а маменькина забота душила так сильно, что у меня начинала кружиться голова.

И ведь она не делала ничего такого! Готовила завтрак, который кто‑нибудь из сестёр приносил мне в комнату, болтала о местных жителях, выспрашивала фархесские сплетни, даже спрашивала советы по готовке, хотя сама же и научила меня почти всему… Но этот её неизменно настороженный, заискивающий взгляд, это желание угодить во всём, непременно добиться моей одобряющей улыбки или кивка… За всем этим я днём и ночью чувствовала что‑то неправильное, и очень долго не могла понять, что именно, пока однажды наша младшенькая меня не просветила в своей привычной небрежно‑болтливой манере:

– Нанни говорит, что ты на мать волком смотришь, а она из шкуры лезет, чтобы тебе угодить. Правда, что ли?

Мы с ней как раз работали над тестом для хлеба, и я от неожиданности едва не выронила в чан весь мешок с мукой, что, конечно, стало бы трагедией и напрочь убило бы опару.

– Чего? – протянула я, вытирая руки о передник. – Вы тут в Предельной глуши, смотрю, совсем одичали?

– Ничего! – Глянула на меня наглым зелёным глазом, ну просто никакого почтения к старшей сестре! – А просто ей стыдно.

Ронять мне было уже нечего, поэтому я уронила себя саму. На вовремя подвернувшийся под пятую точку стул.

– Я маленькая была и не помню, но Нанни, и Дафна, и Лейла тоже, говорят, что ты нас всех спасла, когда к старику Суини в лавку устроилась работать, что с того света нас вытянула, что, если бы не ты, мы давно или по садам Предков гуляли, или ноги для клиентов какого‑нибудь борделя раздвигали.

– Кейлин Сесиль Тауни! – Я хлопнула по горестно искривлённому рту ладошкой. – Это что за разговоры такие?! Ноги? Бордель? Это кто тебя тут так просвещает? Нанни? Да я ей так всыплю, неделю сидеть не сможет!

Линни недоверчиво закатила глаза. Ну да. Нанни и Дафна статью в своего покойного батюшку пошли, господина Габра, и хоть и были младше меня на два с половиной года, подзатыльником я их могла наградить только в том случае, если предварительно встану на стул.