Вернулась, наткнулась, рехнулась

А вот дальше у нас дело снова застопорилось. Я перебрала, наверное, сотню версий, хотя бы как‑то связанных с собой, дошла даже до самых фантастических – Болтун на них на всех чихал, в прямом и переносном смыслах. Я предлагала перекраситься, остричься налысо, сделать стрижку «под ежика», выучить обиссякский, забыть матерный, вообще принять обет молчания, стать защитницей природы, заняться раздельным сбором мусора, стать вегетарианкой, начать есть тараканов, сделать татуировку в виде ежа, никогда не делать татуировку в виде ежа, сделать ее на таком месте, чтобы казалось, будто я на ежа села, порвать с цивилизацией и уйти жить в лес, написать книгу о наших приключениях, сдаться врачам и рассказать им о наших приключениях… На все я слышала в ответ лишь: «пчи» да иногда еще и печальное собачье поскуливание – Боди определенно наскучили мои извращенные фантазии.

И тогда я решила, что одна голова хорошо, а три лучше. Не в обиду моим четвероногим друзьям, я так подумала лишь о человеческих головах – исключительно в том смысле, что они умели разговаривать и могли бы подсказать еще какие‑нибудь варианты. Поэтому я предложила ежику:

– Вот что, Болтун, пойдем‑ка ко мне домой. Гоша с Галей умные, они нам помогут.

Он воспринял это предложение весьма эмоционально – забегал вокруг меня, чихая и пофыркивая, отчего я не могла понять, согласен он или нет. Но вот Болтун отбежал в сторону, замедлился, затопал на месте, потом вернулся и повторил свою пантомиму.

На сей раз я как‑то быстро сообразила, что он имел в виду:

– Ты хочешь сказать, что будешь идти слишком долго?

– Фыр!

– Я тебя понесу.

– Фыр‑р! – обрадовался ежик.

Я взяла кеды, посадила на них Болтуна, и мы отправились домой. Боди побежала впереди, всем видом показывая, что она тоже член нашей команды. Это заставило меня призадуматься: что же делать с ней дальше? Как‑то незаметно вышло, что и я стала уже относиться к ней, как к своей, и мне некомфортно было думать о том, чтобы оставить ее на улице. А потом я отчетливо вдруг осознала: ведь может так получиться, что Гоша, Галя и Болтун отправятся скоро в иные миры – и что я тогда буду делать одна? Завою ведь от тоски и тревоги! И хоть мой любимый еще раньше говорил, что решив дома все дела, обязательно вернется ко мне – так ведь это когда еще решит! И не решат ли раньше его самого… Ой, дура я дурища, вот это уже совсем лишнее, не смей так даже думать!

В общем, настроение я себе окончательно испортила, зато глядя на уверенно бегущую впереди Боди, приняла решение: оставлю ее у себя. Вдвоем будет не так тоскливо и тревожно, да и обязанности появятся – гулять, кормить, ухаживать, – которые будут отвлекать и не дадут мне раскиснуть, пока стану дожидаться Гошиного возвращения.

Но пока о его возвращении думать было рано, нужно было сначала отправить их с Галей домой. И единственную надежду на это я несла сейчас в собственных руках. Славную колючую надежду, которая, похоже, задремала от моей хотя и быстрой, но размеренной ходьбы.

Когда я подошла к подъезду, Боди с грустным видом отошла в сторонку и села.

– Чего расселась? – притворно строгим голосом сказала я ей. – Идем домой!

Глаза у дворняги засияли такой радостью, что я в очередной раз убедилась: собаки – такие же люди, как мы, только лучше. Во всяком случае, они не умеют врать. И предавать не умеют. А вот их как раз предают довольно часто. Вероятно, испытывала уже на себе людское предательство и Боди – радость в ее взгляде быстро сменилась недоверием: мол, знаю я вас, человеков, поманишь сейчас – и перед носом дверь захлопнешь, хорошо, если не прищемишь…

Честно скажу, у меня даже слезы выступили. Сглотнув вставший в горле ком, я хрипловато повторила:

– Идем‑идем, не бойся. Ты теперь моя. Или я твоя… Если хочешь, конечно.

Боди хотела. Еще как! Она бросилась ко мне с радостным лаем, отчего ежик свернулся в клубок и растопырил иголки – я его едва не уронила. А теперь уже моя собака встала на задние лапы и стала гладить меня передними – честное слово, это выглядело именно так!

Я снова всхлипнула, но тут дверь подъезда открылась, и в дверном проеме замерла бабушка Ира. У меня даже возникла мысль: не подкарауливает ли она меня, сидя у окошка? Но нет, не успела бы так быстро спуститься. Видимо, у нее на меня просто чутье. Или аллергия, потому что она опять завела свою песню:

– Говорю же, совсем ты, Мирослава, стыд потеряла!

– Сейчас‑то я вам чем не угодила? – постаралась улыбнуться я как можно более приветливо. – Я не голая и даже не пьяная.

– А зверье? – раздраженно проскрипела бабулька.

– Зверье тоже не пьяное, – сказала я. – Честное слово, все как огурчики!

– Я не про то. Зверье зачем в дом тащишь? Зассут весь подъезд, засерут!

– Они будут жить не в подъезде, а у меня, – едва сдерживаясь, чтобы не скрипнуть зубами, ответила я.

– Вот‑вот, – подняла палец соседка. – А под тобой я живу с внуками!

– Ничего страшного, когда ваши внуки начнут спьяну песни горланить и вас матами крыть, мы погулять как раз сходим.

– Ох, и бесстыжая ты, – сказала баба Ира как‑то не особо возмущенно.

Мне ее, говоря откровенно, даже стало жалко. Ведь я ничего не придумала: подобные концерты двое ее великовозрастных внучат устраивали частенько. И я вдруг выпалила:

– Баб Ир! Чего вы их терпите? Боитесь? Ну, можете теперь сказать, что нам с Боди пожалуетесь, – кивнула я на мою собаку, которая с серьезным видом слушала наш разговор. – Что, Боди, защитим мы с тобой бабу Иру?

Дворняга утвердительно гавкнула.

– Ладно уж, проходите, защитнички, – проворчала соседка, придерживая дверь. – Но чтобы в подъезде не гадили!

 

Глава 8

 

 

Возле двери в квартиру я ненадолго замерла. Мелькнула вдруг мысль, что эта дверь – как последний рубеж, за которым меня ждет расставание с любимым, возможно, навеки. И хотя до этого я была почти уверена, что у Болтуна нет магии перемещения, теперь эта уверенность стремительно улетучивалась. Наверное, я все‑таки была неисправимой эгоисткой, потому что думала в первую очередь о себе, как я буду грустить и печалиться, терзаясь тревогой за любимого и его сестренку, но при этом я, конечно, понимала и то, что если им не удастся вернуться в свои миры, то терзаться за родных, за судьбы своих королевств будут уже они.

Раздираемая такими двойственными чувствами я решилась наконец открыть дверь. Но сделать это пока не могла – у меня были заняты руки.

– Болтун, – сказала я ежику, – сейчас я ненадолго посажу тебя на пол – смотри, не убегай! И ты, Боди, тоже веди себя прилично, не пугайся, если девочка, которая ждет нас за дверью, отреагирует на тебя чересчур эмоционально.