Бабатырь
Если где‑то в книге рекордов Гиннеса осталось для меня местечко, то так и запишите! Самая долгая параллельная парковка на свете! Мой личный рекорд! Сорок минут! Под бурные овации других сдающих.
Инспектор сидел молча. В машине везде были камеры, поэтому все нехорошие слова в мой адрес застряли где‑то на подходе. Единственное, что он мог, так это смотреть на меня так, словно упадет на меня, стоит мне закончить экзамен.
Я повернулась к нему лицом, улыбнулась и ме‑е‑едленно, в час по чайной ложке стала снова штурмовать лужу.
– А мы на лодочке катались! А не гребли, а целовались! – запела я, глядя на обалдевшего инспектора. – У вас времени много? Если что до пятницы я совершенно свободна! Потом сразу заеду в похоронное агентство и узнаю, сколько стоят похороны мужа, умершего голодной смертью возле полного холодильника еды.
Медленно, наслаждаясь мучениями жертвы, я пошла на маневр. Поделать он ничего не мог. Пока я не заглохла, я имела право парковаться, сколько влезет.
– Из далека до‑о‑олго, течет моя Во‑о‑олга! – пела я за весь ансамбль, прокатываясь по луже. – А мне семнадцать лет!
В глазах у инспектора читалось то, что он со мной сделает в грубой извращенной форме, стоит мне заглохнуть!
– А мне семнадцать лет! – пропела я, слегка приврав. Чтобы неповадно было.
***
– Где же смерть твоя, Кощей? – произнес богатырский зычный голос. – А то мы ищем‑ищем, а найти ее не можем…
Где‑то в мрачной темнице гулко капала вода, отмеряя бесконечное время заточения бессмертного пленника. . Он сидел на полу с раскинутыми и скованными руками.
– Не помню, куда положил. Старый стал, – усмехнулся пленник. – Вы под троном смотрели? Нет? А на подоконнике? Можете на полочках посмотреть…
Было не видно, смеется он или говорит серьезно. В темницу не проникал никакой свет, а свет тусклого факела, казалось, съедает темнота.
– Я про смерть, которая в твоем яйце! Хорошо, в каком яйце смерть твоя? – рявкнул богатырь, громыхая мечом.
– В правом или левом. Не помню точно! Давно не смотрел! – усмехнулся пленник, шевеля кистями рук, прикованными к стене. – Все руки не доходили. Точнее, не дотягивались…
В тишине мрачной камеры звучал приятный смех. Пламя факела дрогнуло, словно от дыхания зла.
– Прямо наперсточки, да, Алешенька? – усмехнулся пленник, глядя на молчаливого богтыря. Богатырь пребывал в растерянности. Но старался не подавать виду.
– Да хватит со мной свои шутки шутить! – не выдержал богатырь. – Отвечай по‑хорошему!
Пленник поднял голову. Волосы облепили его скулы и прилипли к пересохшим губам.
– А вы разве по‑хорошему? – спросил пленник. – Даже водицы не даете напиться… Голодом морите, воды не даете… Вот принес бы ты, Алешенька, друг мой сердечный… Ой, прости, печеночный. Так вот, Алешенька, друг мой печеночный, принеси мне водицы, и я скажу, где смерть спрятана. Даже на карте нарисую крестиком.
Богатырь ничего не сказал и ушел, а пленник вздохнул, провожая взглядом его могучую фигуру. Он откинул голову на сухую стену, почему‑то улыбаясь. Угольки глаз пленника на мгновенье сузились.
***
– Мо‑о‑оре‑ мо‑о‑оре! Лик бездонный! – пела я, катаясь по луже туда и обратно. За окном я видела смеющиеся и счастливые лица. – И что‑то там дальше… О! Вспомнила! В синем море в белой пене! Оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем!
– Будешь нашим королем! Ла‑ла‑ла! – пели остальные, взывая у меня прилив сил.
Мальчику было лет сорок пять. И оставаться со мной он не собирался. Судя по взгляду, ему очень хотелось на трон. Но тронный зал был исключительно для сотрудников, а не тех, кто ждет своей очереди. Поэтому мы бегали в кустики крапивы, стыдливо высовываясь из них и вздыхая.
Я чувствовала, что давно так не отдыхала на море, а тут прямо такая возможность.
– Здравствуйте, вас приветствует экипаж нашего лайнера. Наслаждайтесь морем, солнцем и пейзажами! Справа бар, слева бассейн, на верхней палубе у нас…. Ой! – наехала я на камень. – Идем на погружение!
– Эстакада! – рявкнули мне на ухо.
– Как скажете, – мило ответила я, выруливая на берег.
Я с удовольствием вырулила на эстакаду. Мокрый след от машины разделил во мне что‑то на до и после.
Родители учили быть скромной и тихой, сидеть и не высовываться. А все тяготы судьбы принимать с обреченной покорностью.
«Выше головы не прыгнешь! Не жили богато, и пытаться не надо! Куда ты лезешь! Не по Сеньке шапка! Лучше синица в руках, чем журавль в небе!», – твердили мне по любому поводу. И мне кажется, они были неправы! А может, я все смогу, если захочу?
Я вырулила на эстакаду и доползла до стоп‑линии, зависнув на тормозе.
– Газуй, – пробухтел гаишник, глядя на собравшиеся «сверхурочные».
Я лихо заехала на пригорок, что эстакадою зовется, а потом спустилась с него. Плавно затормозив перед стоп – линией, я выдохнула.
– Стоять! Поедешь, когда я скажу! – с кряхтением заерзал инспектор.
Вся эйфория тут же сошла на нет. А вдруг переехала линию? Вдруг слишком поздно затормозила?
– Эх, ох, ух, – дверца пассажира открылась. И машине тут же полегчало. – Сейчас проверим!
Он грузно направился к бамперу и линии. Я занервничала и приподнялась на сидении. За капотом ничего видно не было, кроме двух полушарий в синих штанах. Если судьба решила повернуться ко мне попой, то она выбрала самую большую из тех, что были в окрестностях.
– Сойдет, – послышался запыхавший голос, пока я выдыхала, повиснув на руле и педалях.
Он поднял голову. Он выглядел так, словно сходил в спортзал.
– Трогай! – рявкнул инспектор, махнув рукой.
И я отпустила тормоз.
Только через секунды три – четыре я поняла, что случилось. И почему на меня так странно смотрит гаишник. Еще бы! Он был у меня на лобовом стекле и на капоте. А я от страха перепутала педали и дала газ!
Машина дернулась и понеслась вперед.
***
– Вот! – послышался звон железного ведра. Огромное железное ведро было поставлено на пол могучей богатырской рукой. – Пей! Как выпьешь, так и поговорим!
Голос богатыря был грозным. А вода в ведре выплеснулась ему на сапог.
– Ну, неси сюда, Алешенька, – послышался сипловатый кашель пленника. Говорил он тихо, словно на последнем издыхании. – Неси, я не кусаюсь. Как хорошо, что есть кому ведерко воды подать перед смертью лютой от рук богатырских!
Богатырь поднял ведро и склонил к голове пленника. Вода лилась, но ни одна капля не упала на пол.
