Брат болотного края

– Ты хоть понимаешь, где мы? – Пережитый страх стучал в ушах, не давал успокоиться. – Понимаешь, где?

Леся отвела глаза, потянулась в сторону, все молча, все медленно, будто спала еще. Лежке захотелось тряхнуть ее посильнее, разбудить наконец, чтобы она почуяла всю бескрайность леса, всю опасность его. И запах гнили, что тянется за нею, приглашая болотных тварей отужинать.

– А сам‑то понимаешь? – Хриплый голос тетки раздался совсем близко.

Пока Лежка кричал, пока искал беглянку, мертвая успела спрятаться за ольхой, слиться с нею. Не знаешь где – не разглядишь.

– В сонном лесу аукать? На краю оврага кричать? – Сплюнула под ноги, зыркнула зло. – Щенок домашней суки. Подыхать будешь – не спасу.

Плевок повис на травинке, скатился по ней к земле.

– Спасешь, – ответила ей Леся, обошла застывшего Лежку, наступила на выпачканную в мертвой слюне траву. – И меня, и его. Уговор был.

– Я тебе клялась, не ему.

– Мне. – Вздернула подбородок; Лежка увидел, как по обнажившейся шее бегут острые мурашки страха. – А он – со мной. Что случится, без него не пойду.

Поляша скрипнула зубами, но сдержалась.

– Вас сожрут, и меня с вами, если будем торчать тут, как волчий хвост в проруби, – бросила она и скользнула за ольху, только серенькие сережки на ветках вздрогнули.

Лежка подхватил забытую в траве шаль, осторожно накинул на озябшие Лесины плечи.

– Темно совсем, пойдем… А то поздно будет.

Та послушно кивнула, даже за руку взять позволила. Они пошли мимо сосен, лес засыпал, отдавался на милость ночным своим жителям. Пахло влажным мхом, в просветах между стволами поднимался туман, под ногами хрустели ветки и хвоя, но Лежка ничего не видел, ни о чем не думал. В его ладони лежали чужие пальцы. Невесомые, но живые. В этом легком соприкосновении было столько доверчивой тишины, что перехватывало дух.

– Смотри, рябины! – воскликнула Леся, легко вырвала руку и побежала вперед. – Нежные какие, славные…

Застыла рядом, потянулась к стволам, погладила ласково‑ласково, как родных. На мгновение Лежке показалось, что рябинки ответили ей, всколыхнулись резными листьями, затрепетали ветвями. Но сумрак стал плотным, не разглядеть, мало ли что привидится в темноте?

– Пойдем!.. – чуть слышно позвал он.

Леся в последний раз провела рукой по стволам, шаль снова сбилась, оголила плечи, Лежка подошел ближе, поправил – не застудилась бы, холодно в лесу, мокро, а им идти еще, далеко идти. Осторожно потянул Лесю прочь. Уходя, она все оборачивалась, вглядывалась во тьму.

– Где вы там? – прошипела тетка, успевшая свернуться у кряжистых корней сосны, даже ветками себя засыпала, хвоей замела след.

Лежка наклонился, проверил, не осыпалось ли ночное убежище – то стояло прочно, только влага успела вымочить дно. К утру яма станет стылой, почти морозной. Лежка нашарил в мешке теплую накидку, бросил вниз: если девка хорошенько укутается, может, и не простынет.

– Огня бы зажечь, – не надеясь на разрешение, предложил он.

Мертвая даже не ответила, зыркнула раздраженно, оскалилась.

– Закапывай ее скорее, скоро луна выйдет.

Тьма и правда перестала быть кромешной, засеребрилось между кронами. Вот‑вот засияет ночное лицо – покровитель мертвого да гнилого. Если луна увидит добычу, то никакое укрытие под корнями сосны не спасет. Только вот Леся не спешила. Она продолжала смотреть на рябины и шажочек за шажочком возвращалась к ним.

– Я сейчас, – не глядя бросила она и побежала к оврагу.

– Стой!.. – хотел крикнуть Лежка, но мертвые глаза яростно вспыхнули.

Девку он догнал у самых рябин. Она прижалась к стволам, обвила руками, дышала глубоко и размеренно, будто уснула. Посреди ночного леса, раненая и бегущая прочь от раны своей.

– Леся… Леся… – Имя вторилось, но никто не откликался. – Леся…

Она вдохнула еще раз, медленно выдохнула и обернулась. Ее глаза блестели, в полумраке казалось, будто они сияют.

– Вот теперь пойдем, – легко согласилась она, улыбка блуждала по ее губам, щеки раскраснелись. – Пойдем скорее.

Помогая забраться в укрытие, Лежка протянул ей руку, чтобы она не скатилась вниз кубарем, но Леся только головой покачала, спрыгнула сама. В кулаке она сжимала гроздь рябины. Спелые ягоды темнели на бледной коже кровавым багрянцем.

Но думать об этом было некогда. Лежка обошел сосну, подлез под корень и принялся засыпать убежище. Комья покатились в углубление, прямо на скорчившуюся Лесю. Еще румяная, теплая от ходьбы и колючей шали, она натянула вязаную шерсть до самых глаз, а после и вовсе свернулась, спрятав лицо в коленях. Шаровары задрались, обнажая край раны, перетянутой грязной тканью, и сразу пахнуло гнилью.

– Поспеши! – ругалась на него мертвая. – Что стоишь?

Лежка загребал землю обеими руками, проталкивал ее под корень, утрамбовывал, толкал еще, ссыпая все новые пригоршни, а тетка все шептала‑шептала что‑то беззвучно. Лесю было не разглядеть, стена рыхлой земли вперемешку с хвоей и потревоженным мхом отделила ее от мира, укрыла собой от чужих взглядов. Но Лежка чувствовал: она там. По теплу, расходящемуся от земли к его ладоням, по тревоге, доносящейся из‑под корней, будто тихий плач.

– Палкой пошеруди, чтобы не задохнулась, – подсказала тетка.

Лежка подхватил ветку, воткнул ее в свежую стену, раз‑другой‑третий, пробил слой земли, дал ход воздуху, его должно было хватить. Оставалось прикрыть корни потревоженным лишайником, припорошить землей в тонкий слой, а сверху бросить рябину – зеленую, но сильную, могущую сохранить.

– Готово, – шепнул он, поворачиваясь к тетке, но та не ответила.

Ломаной тенью она застыла на краю оврага. Лежка разглядел, как ветер лениво шевелит край ее савана и тот белеет сквозь лесную хмарь, будто сам он неупокоенный дух, а не ткань, духу принадлежащая. Одной рукой тетка держалась за тонкий ствол рябинки, второй отводила в сторону переплетенье веток. В неверном свете Лежке показалось, что рябина дрожит. Всем своим юным телом, всем своей извечной силой. Дрожит, предвещая беду.

– Идут!.. – понял он до того, как тетка рванула прочь от пологого края оврага.

Плотная темень, наполнившая его до краев, пошла рябью, будто не ночь была в нем, а тяжелая вода, черная, как беззвездное небо поздней осенью. И когда из густой тьмы выросла фигура – слишком высокая для человеческой, венчающаяся парой ветвистых рогов, – а за ней вторая, уже безрожья, и третья, Лежка медленно осел на рыхлую землю под корнями сосны. Темень надвигалась рогатыми, высокими и тонкими, могучими в своей ловкости, с которой они выбрались из оврага и ступили на землю орешника.