Эти проклятые жизни

Стало слишком душно. Я открыла окна настежь, впуская приятную вечернюю прохладу, потёрла лицо руками и сняла синий свитер, намокший от холодного пота. Свежий воздух принёс небольшое облегчение, но и его было недостаточно, чтобы остановить поступающую истерику. Так не может дальше продолжаться. Я глотнула тяжелый ком, растущий в горле и принялась выхаживать по комнате, не обращая внимания на Рони. Она приподняла рыжие брови и в недоумении уставилась на меня, явно обдумывая не свихнулась ли я.

 

 

 

Как‑то раз бабушка сказала, что у меня мешки под глазами размером с Баузера. На что я огрызнулась в ответ. Бессонница делала из меня ужасную грубиянку. Я и в правду стала выглядеть хуже. Всего за несколько дней мои волосы потускнели, кожа стала бледной, пропал аппетит, а взамен пришла головная боль и нервозность. Но вместо отдыха я боялась уснуть.

Следующей ночью я очнулась на улице, деловито выхаживая в одних носках по сырой лужайке соседей напротив. Сон размылся как клякса на бумаге, но оставил все тот же неприятный осадок на душе.

Замёрзнув до посинения, я тихо побежала в дом, в надежде, что лишь полная луна, выходящая из пушистых темных облаков, стала единственной свидетельницей моего безумия. На этот раз я решила не ходить в свою комнату и побрела к Рони, исключая следующую возможность уйти слишком далеко. Неугомонная мстительница из моих снов, будто с каждым разом все дальше выволакивала меня из дому, в попытке поглумиться или чего похуже.

Тело устало от напряжения, как перетянутый волосок, что вот‑вот порвется. Я сняла мокрые носки и юркнула в кровать к подруге.

– Не спится? – прошептала Рони сквозь сон. – Да ты вся ледяная.

Я аккуратно прилегла рядом и стащила кусок одеяла изпод ее ног:

– Прости, что разбудила. Не могу оставаться одна. – Я взяла ее за руку и попыталась уснуть, стараясь перехитрить настырные кошмары.

 

ГЛАВА 8

 

Вокруг стояли незнакомцы в тёмных мантиях, их лица прятались под капюшонами. Можно было бы подумать, что это статуи, ровно выстроенные по рядам, если бы не их руки, выглядывающие из‑под длинных плащей. У каждого из них на указательном пальце сверкал перстень в виде языка пламени. На вид украшение было очень дорогим и увесистым, но при этом не становилось менее уродливым. Головы людей склонились, каждый из присутствующих одновременно вытянул ладонь и поднес к масляному факелу соседа. Я почувствовала отвратительный жжённый запах горящей плоти, заполняющий комнату. Но руки никто не убирал. Все стояли смирно и терпели боль, наблюдая как грубая кожа ладони покрывается водянистыми волдырями. Их предводитель в ярко‑фиолетовой мантии сидел на коленях, на импровизированной сцене из груды каких‑то щепок и костей, в центре сия сумасшествия. Он потушил свой факел и начал раскачиваться взад и вперёд, издавая неприятные вздохи. Остальные убрали руки от огня и так же затушили свои факелы. В храме, если его можно так назвать, наступил сумрак. Лишь чёрные восковые свечи плясали у алтаря с мертвым козлом, бросая немного света на присутствующих. Люди скинули капюшоны и продолжили повторять странные телодвижения вслед за своим предводителем.

Я оглянулась, чтобы увидеть их лица. Мужчины и женщины, если бы не их накидки и странное времяпровождение, выглядели вполне обычно. Все присутствующие будто в трансе, не обращали на меня внимания, они смотрели, как заворожённые лишь на человека в фиолетовом. Он не обнажил лица, но по телосложению было ясно, что это достаточно высокий и широкоплечий мужчина. Его хриплое напевание прекратилось. Он встал с колен и подошёл к алтарю. Черпнув розовую жидкость из бронзового чана, человек омыл ею своё лицо. Все последовали его примеру и по очереди начали подходить к чану и копировать его действия.

«Сейчас нужно тихо уходить», – подумала я. Возможно, мне повезёт и меня не заметят. Я находились в последнем ряду этого неприятного представления и решила шагнуть за колонну, пока факелы не зажгут заново. К тому же, умываться розовой жидкостью, похожей на смесь крови и молока, мне вовсе не хотелось.

Почему я не могу оказаться в какой‑нибудь хорошей жизни? Где‑нибудь на курортном островке, где не придётся от всех убегать. Мне вечно попадаются какие‑то ненормальные.

В этот раз мое перемещение оказалось слишком резким, я даже не поняла, как всё произошло. Ни запаха, ни чего‑то другого, что заставило бы меня перекинуться. Я заметила, как грань реальности с каждым разом становиться всё расплывчатей.

В спешке я скинула дурацкую мантию и тихо направилась в сторону единственного освещённого коридорчика, в надежде найти выход. Неожиданно для самой себя, я не чувствовала прежнего ужаса, скорее, я обрела что‑то новое. Возможно, так ощущается уверенность. Я знала, что мне нужно скрыться, найти подходящее убежище и уснуть. «Проще простого», – подумала я. Вот только мой план рухнул, когда я услышала голоса из зала, в котором была пару минут назад. И кажется, они поняли, что я сбежала.

Толпа в уродливых балахонах ринулась из храма, судя по всему, разыскивая недостающего члена секты. Забыв про тишину, я ринулась к выходу, громко цокая ботинками, отчего те, эхом отражались от сырых стен. Я отворила тяжёлую деревянную двустворчатую дверь и оказалась на вершине горы. На вершине гигантской скалистой горы! Единственный выход из которой находился у обрыва в пропасть, прямо в ровную гладь темного озёра. Сам обрыв расположил на себе длинную лестницу, выкованную из каменной скалы. Сотни маленьких ступенек блестели под убывающим полумесяцем, как отполированный кузов автомобиля Маркуса. Ограждение в виде перил резко обрывалось сразу у начала лестницы.

Ноги подкосились, боязнь высоты дала о себе знать, а отсутствие ограждений и скользкие ступени будто насмехались над моим страхом. Позади послышался топот дюжины ног, и я решила рискнуть. Ширина прохода позволяла пройти лишь одному, а значит, что озлобленные сектанты не смогут наброситься на меня толпой. На трясущихся коленях я шла по ступенькам, одной рукой придерживаясь за часть стены, стараясь не смотреть вниз. Кто‑то сверху нагнулся и начал злобно кричать, показывая на меня пальцем. Затем подбежал второй и начал кидать камни в мою сторону, пока остальные, сыпля в меня проклятиями, спускались по той же лестнице, вслед за мной.

Это что, латынь? Кажется, меня назвали следующей козой, что будет отдана Краотолусу в жертвоприношение.