Этюды черни
– У папы вашего ковид! Мы переводим в отдельную больницу. Здесь нельзя держать. Пандемия…
И потом еще много слов и действий. Самая лучшая частная клиника, самые дорогие врачи. Что, что еще сделать самого‑самого? У тебя же есть деньги, Дина Алексеевна? Что? Не получается? Судьбу не купишь? Самые дорогие врачи лажу гонят, папа мучается, а ты беспомощна со всеми твоими миллионами и секретарями? То‑то же. Судьба не покупается и не продается.
В мороке и фальшивых льстивых отчетах из ВИП‑больницы прошло несколько дней. Отцу становилось все хуже. К нему не пускали из‑за пандемийных ограничений. И наконец объявили, что Алексей Васильевич в реанимации и ситуация безнадежная, дня два, может, три осталось, и…
Дина бросилась в клинику, получила отпор от главврача и отказ в посещении. Она, собрав все силы в кулак, позвонила своему старшему партнеру по проекту с роботами, председателю правления одного из самых крупных в мире банков, и, неожиданно сразу дозвонившись, не смогла говорить, а только всхлипывала в трубку:
– Папа… Они не пускают… Умирает… Не могу даже поговорить… Простите… Я по личному… Простите…
Банкир на другом конце провода повел себя как настоящий мужчина. Не небожитель, отдающий указания многочисленным помощникам разобрать ситуацию и доложить, а просто хороший человек, который лично поехал в другую больницу, договорился о транспортировке больного в хороший госпиталь из гламурного ВИП‑кошмара и о консилиуме, и вот спустя неделю она услышала в телефоне:
– Дунечка, спой своему старику про костер…
Дина бросилась в госпиталь. «Папа, папочка! Он говорит без трубки в горле. К нему можно. Он про костер наш просит». Пока летела в своем «Ауди» по спящей эпидемийной Москве, вспоминала: «Дунечка, спой своему старику про костер…»
Старику 40 лет, это папка. Дунечке 15, это она, Дина. День рождения «старика». Как обычно, тридцать самых‑самых близких человек за столом, выпивают и закусывают. Девочка театрально вздыхает, берет протянутую ей гитару, ставит пухлые пальчики на баррэ (пять необходимых аккордов уже освоила) и со всей страстностью пятнадцатилетней опытной женщины заводит:
Мой костер в тумане светит,
Искры гаснут на лету.
Ночью нас никто не встретит,
Мы простимся на мосту…
Вот и палата. Набрав воздух в легкие, Дина заходит.
– Доча, доча! Только забери меня отсюда. Хочу дома. Хочу жить.
– Папочка, милый. Потерпи еще. Нельзя пока домой. Еще чуть‑чуть подлечимся.
Маленький, горячий в ковидном отделении летом пандемийного года. Общаться приходится через скафандры. Дина не выдерживает:
– Папка! Ты узнаешь меня?
Дина пытается стянуть шлем. На нее кидается сестра. Выводит из палаты.
– Я так и знала! Все! Теперь только по телефону. Больше не пущу никогда, – сестра Марина злится, чуть не плачет.
Динка покорно набирает номер:
– Папочка, чего тебе хочется? Может, поесть что‑нибудь?
– Дунечка, спой про костер…
Ночь пройдет, и спозаранок
В степь далеко, милый мой,
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой…[1]
– Милая моя девочка! Только трубку не клади. Мне тут… страшно что‑то…
У Динки ухает куда‑то сердечко, а потом медленно возвращается, но уже с тупой иголкой ужаса внутри. Эта иголочка теперь там живет всегда. «Отец же никогда ничего не боялся. Он же бесстрашный. Какой же может быть страх?»
Динка вспоминала… Дело было в нулевых. Папу вызвали на допрос в полицию. Почему его, старенького, уже заведующего лабораторией искусственного интеллекта старенького же Института Системного Анализа РАН, с трудом пережившего Перестройку? Да потому, что ему выпало несчастье быть Дининым папой. Вот и все дела.
На дворе были веселые нулевые. Вопросы тендеров решались уголовно‑силовыми методами, а в тот раз намечался очень крупный по тем временам тендер на закупку информационной системы для одного из ведущих социальных Министерств России, и рынок пришел в такое волнение, что буквально брат пошел на брата. Ну, и Динку заказал ее нежный друг и любовник, Миша Мишин, глава системного интегратора и золотой партнер IBM, который решил, что не женское это дело – выигрывать тендер такого размера, а все другие доводы, кроме силового наезда, у кавалера уже иссякли.
Забавные, конечно, были времена. Так что поначалу Дина Алексеевна даже не очень сильно обиделась. Любовь любовью, а бизнес бизнесом. Все тогда были только что из девяностых, и то, что Мишин заказал свою девушку силовикам, а не киллерам, рассматривалось чуть ли не как благородный порыв.
Но в данной ситуации – папа на допросе – уже был явный перебор. Стариков и детей на этой войне трогать было не принято даже в девяностые. Дина очень‑очень обиделась и приняла экстренные меры. В результате руководство силовой структуры перед папой и госпожой Кусковой искренне извинилось. Заигравшиеся товарищи понесли заслуженное наказание, а в качестве подарка ей преподнесли стенограмму допроса отца, сообщив, что читали текст запоем всем отделом:
[1] Цит. по: Я. Полонский «Песня цыганки».
