Фурии Кальдерона

– Уорнер, – устало вздохнула Исана. – Ты бы пошел оделся.

Доминус посмотрел на себя и, похоже, впервые заметил свою наготу. Он покраснел, промямлил что‑то в свое оправдание и поспешил выйти из зала. Отто снова помотал головой:

– Все равно не верится, чтобы кто‑то смог провернуть такое.

– Отто, – буркнул Олдо. – Ты бы хоть изредка пользовался головой не только для того, чтобы крутить ею перед зеркалом. Бернард ранен, и сын Уорнера тоже. Опускай их в ванну да исцели как следует.

Рот решительно кивнул, собираясь с силами.

– Конечно. Доминус Олдо, – он склонил голову перед молодым соседом, – был прав с самого начала. Исана, я обещаю помочь тебе всем, чем смогу, и Отто вот тоже.

– Я? – встрепенулся Отто. – Ох, ну да, конечно. И как это мы, Исана, могли вести себя так глупо! Разумеется, мы поможем.

– Детка! – окликнула ее Битте, отвернувшись на пару секунд от неподвижного тела Бернарда. Голос ее сделался необычно резким. – Исана, времени больше нет.

Исана повернулась к Битте. Лицо старухи побелело как полотно.

– Твой брат… Он умер.

 

Глава 10

 

Тави пошатнулся от внезапного удара ветра. Девушка поймала его за руку, удержав на ногах, а свободной рукой швырнула назад несколько кристалликов соли из тех, что он дал ей пару часов назад. Послышался пронзительный визг, и слабо светившийся силуэт налетевшего на них ветрогрива распался на куски.

– Вот и все, – крикнула она, перекрывая шум ветра. – У меня соль кончилась!

– У меня тоже! – отозвался Тави.

– Далеко еще?

Он прищурился, пытаясь увидеть хоть что‑то сквозь дождь и темноту, дрожа и почти ничего не соображая от холода.

– Не знаю, – признался он. – Ничего не вижу. Мы должны быть где‑то совсем рядом.

Она прикрыла рукой глаза от ледяного дождя:

– «Почти» нам недостаточно. Они возвращаются.

Тави кивнул.

– Смотри внимательно, не увидишь ли света, – сказал он и крепче стиснул ее руку, прежде чем шагнуть вперед, в темноту.

Ее пальцы тоже сжались. Рабыня была сильнее, чем казалось на первый взгляд, и, хотя его рука давно онемела от холода, ее пальцы причинили ему боль. Ветер и прятавшиеся в нем ветрогривы злобно ревели.

– Они приближаются, – прошептала она. – Если мы хотим выбраться, это надо делать сейчас.

– Это где‑то близко. Должно быть близко. – Тави изо всех сил прищурился, вглядываясь в темноту. И тут он увидел его краем глаза: слабое золотое свечение. Должно быть, в темноте он сбился с дороги и взял чуть в сторону. Он резко развернулся и дернул девушку за руку. – Вон! Огонь! Вон там! Надо бежать туда.

Из последних сил напрягая негнущиеся ноги, Тави ринулся вперед. Теперь они поднимались по пологому склону. Дождь слепил его и заслонял свет пеленой, поэтому Тави он казался не ярче горящей свечи, но и этого хватало, чтобы он не сбивался с нужного направления. Молнии то и дело озаряли небо вспышками, а ветрогривы визжали почти у них над головами.

Даже сквозь рев ветра до Тави доносилось тяжелое дыхание рабыни – ее силы тоже явно были на исходе. По мере того как они приближались к заветному огню, она оступалась все чаще. Снова завизжали ветрогривы, и Тави, оглянувшись, увидел, как один из них вырвался вперед с перекошенным от голода и злобы призрачным лицом.

Глаза девушки расширились, когда она увидела выражение лица Тави, и она начала поворачиваться – но медленно, слишком медленно, чтобы успеть отбить нападение.

Тави сделал шаг назад и схватил ее обеими руками за запястье. Он протащил ее мимо себя и изо всех сил толкнул вперед, в направлении огня.

– Беги! – крикнул он. – Внутрь, быстро!

Ветрогрив налетел на Тави, и внезапно весь воздух куда‑то делся из его легких, а в теле, казалось, не осталось ни капли тепла. Он почувствовал, как его ноги оторвались от земли и гроза легко – как листок – швырнула его вниз по склону, прочь от убежища на вершине. Он катился кувырком, расслабив руки и ноги, изо всех сил стараясь не остановиться слишком рано, пока не окажется у самого подножия холма. Перед глазами на мгновение возник освещенный вспышкой молнии большой серый камень, и он услышал собственный крик, когда отчаянным усилием увернулся от него.

Внизу мелькнул отблеск света на воде, и он направил свое падение к ней, хотя страх и лишил его уже почти всякой надежды. Он остановился посреди грязной лужи, мелкой, но обжигающе холодной. Руки его увязли в грязи почти по локоть. Он рывком вытащил их и повернулся как раз вовремя, чтобы заметить летевшего на него ветрогрива.

Тави перекатился вбок. Вязкая грязь затрудняла движения, и смертельный холод ветрогрива снова сгустился у его носа и рта, лишив возможности дышать. Он забился изо всех сил, но бесполезно. Как он мог помешать фурии душить его? Это не проще, чем, скажем, раскинуть руки и взлететь над грозой.

Тави знал, что у него остался всего один шанс – и тот сомнительный. Он с усилием поднялся на ноги, подпрыгнул и ничком бросился в жидкую грязь. Грязь и ледяная вода, взбитые бурей до консистенции густого пудинга, скользили по нему. Он попытался уйти еще глубже, окунув и лицо в грязь. Потом перевернулся на спину.

И вдруг вновь обрел способность дышать.

Тави заморгал, пытаясь разглядеть ветрогрива, но тот смотрел в другую сторону. Фурия извивалась у того места, где только что нападала на него, и взгляд ее голодных светящихся глаз метался во все стороны, ни разу не задержавшись на Тави. Ветрогрив завизжал, и на этот призыв ринулось с полдюжины его приятелей, закружившихся в поиске вокруг того места, куда упал Тави.

Тави поднял руку, чтобы вытереть грязь с глаз, и губы его скривились в свирепой ухмылке. Он не ошибся. Земля. Враждебная фуриям воздуха земля облепила его с головой, спрятав от них. Вот только какая же она холодная! Тави смотрел на извивавшихся ветрогривов, и холод пронизывал его до костей. Ветрогривы пока не угрожали ему. Надолго ли?

Дождь не переставал, забрызгивая глаза Тави жидкой грязью. Этот же дождь смоет защищавший его слой грязи, и очень быстро, если он, конечно, еще раньше не замерзнет до смерти. Двигаясь как можно тише и осторожнее, он протянул руку, зачерпнул пригоршню грязи и вылил себе на грудь и живот, где от старого слоя уже почти ничего не осталось.

Тави вгляделся сквозь грозу вверх, в направлении горевшего на вершине холма огня. Собственно, самого огня почти не было видно, только чуть выделявшиеся в темноте очертания входа в темную постройку. Никаких признаков рабыни он не увидел, из чего следовало, что та либо в безопасности, либо мертва. В обоих случаях он сделал для нее все, что мог. Он громко зашипел от досады.