Кровь хрустального цветка
Хмурюсь, спирает дыхание.
Смерть. Пылающая смерть – и она катится со стороны тайного убежища.
Аравин.
– Но! – рычу я, вонзая пятки коню в бока.
Эйзар взвизгивает – и бросается вперед, каждый глухой удар копыта по земле отдается в голове зловещим эхом.
Слишком поздно.
Поздно.
Поздно.
– Быстрее!
Деревья наконец расступаются, открывают два выщербленных склона, обрамляющих тлеющие руины некогда величественного дома.
Эйзар, вскинувшись на дыбы, разворачивается. Еле удерживаю коня, чтоб не ринулся обратно, и неотрывно смотрю на ужасную сцену. С неба сыплется пепел.
Недостаточно быстро…
Ревущий ад поглощает дом, который уже потерял все очертания, не осталось ничего, кроме осыпавшихся каменных стен, груды обугленных камней и пылающих деревянных балок, что разбросаны по земле, как спички. В очагах теней собираются темные существа, нацеливаясь на куски жареной плоти, разметавшиеся по всей поляне.
Слишком много тел для гребаного тайного убежища.
Кто‑то облажался. Надеюсь, они уже мертвы – для их же блага.
Раздается бешеный вой, и он предваряет странный, тошнотворный звук сродни скрежету металла о металл. У меня из горла рвется низкий рокот.
Спрыгиваю с Эйзара, говорю с ним приглушенно, привязывая к дереву, освещенному полыхающим пламенем. Приближаясь к руинам дома медленными шагами, хватаюсь за рукоять за плечом, вытаскиваю оружие: смертоносный черный клинок, что сливается с мраком.
Наступающие тени пятятся.
Переступаю отрубленную руку, на которой не хватает трех пальцев. Плоть истекает густой красной кровью. Вид этого не должен приносить мне облегчения… но все‑таки приносит.
Рука не принадлежит ей.
Им.
Продолжаю шагать, переступая конечность за конечностью, голову за головой – покрытая волдырями кожа искажает черты, но не в состоянии скрыть перевернутые буквы V, вырезанные у некоторых на лбу.
А гребаные Шулаки что здесь делают?
Мысль тут же исчезает, стоит взгляду наткнуться на обугленную ногу, что валяется у валуна…
Кровь грохочет в ушах, дикий, бушующий гнев угрожает разорвать в клочья тщательно сплетенные волокна моих ограничений.
Мало того, что из разорванной плоти сочится перламутровая жидкость, слишком знакомая, так еще и конечность маленькая.
Слишком маленькая.
Опускаюсь на корточки, закрываю глаза, прикусываю кулак…
Слишком, чтоб ее, маленькая.
Гнев нарастает, и нарастает, и…
Земля дрожит, снова раздается пронзительный визг, за рухнувшим и горящим домом суматоха.
Кровожадные шавки.
Они все еще здесь. Все еще пируют.
Опять воздух рассекает этот резкий, скрипучий звук, и за ним следует дикий вой, который взрезает мне позвоночник по всей длине, словно клинок.
Верхняя губа вздергивается, обнажая зубы, я вскакиваю на ноги, с хрустом разминаю шею. Направляюсь в сторону звуков, но булькающий всхлип заставляет мой взгляд метнуться к иве – к обмякшей у ее подножия фигуре, чьи длинные светлые волосы рассыпались под головой…
Аравин.
Бросаюсь к ней, падаю на колени, забытый меч летит на землю. Бережно поворачиваю Аравин к себе, и сердце обрывается: под моими руками теплая влажность ее наполовину вывалившихся внутренностей.
– Проклятье.
Осматриваю повреждения, а она испускает полный боли стон.
Края ран уже начали сереть и гноиться, испуская прогорклый, забивающий горло смрад…
Слишком. Чтоб меня. Поздно.
Ее хрупкая рука ложится поверх тяжелого прозрачного камня, который она всегда носила на шее.
– В‑возьми, – умоляет Аравин, глядя на меня широко раскрытыми, сияющими, словно кристаллы на солнечном свету, глазами. Такими непохожими на остальные здесь, что безучастно глядят с земли вокруг.
Сглатываю вязкую слюну, заправляю Аравин волосы за шипастое ухо и, расстегнув замочек, подхватываю камень. Серебряная цепочка падает в ладонь, почти сливаясь с цветом драгоценной крови на моих руках.
– Для н‑нее, – шепчет Аравин, смыкая мои пальцы на подарке.
Все равно что смыкая мое гребаное сердце.
В последний раз, когда я приезжал, ее живот был округлым и полным, и мне не хватает духу сказать, что неподалеку в грязи лежит маленькая оторванная ножка.
Что Кол, ее пара, наверняка тоже где‑то тут.
По кускам.
От влажного кашля на землю вываливается еще больше нутра, и рука Аравин ложится на эфес моего клинка.
– Прошу…
– У меня в седельных сумках есть жидкая пагуб…
– Нет, – выдыхает Аравин. – К‑клинком. Прошу.
Медлю, чувствуя, как ее просьба ложится грузом на плечи.
С коротким кивком, разрывающим меня изнутри, убираю кулон в карман. Меч тяжело ложится в ладонь, острие находит левую сторону груди Аравин.
Выдерживаю ее взгляд, в ловушке сжатых губ застревает миллион слов.
Слова не облегчат боль, не остановят гниение плоти – не повернут эту ночь вспять и не вернут ее семью, потому я их сдерживаю, позволяя растравлять нутро и питать ту бездну ядовитой ярости, что ждет выхода.
– Обещ‑щ‑щай. С‑спаси ее, Рордин. П‑прошу.
Она уже мертва.
– Обещаю, – говорю я, выдерживая взгляд Аравин.
